euskara exotica

л и н г в и с т и к а

статьи по лингвистике,
ссылки на самые интересные сайты,
посвящённые языкознанию и языкам мира

поиск
Содержание

Лингвистика
Контенсивная...
Структуры...
Реконструкция...
Типология...
Переводчику

Стадиальная типологическая классификация языков: опыт построения

Кирилл Панфилов

Содержание

Введение

История вопроса и задачи работы

Связь контенсивного и морфологического принципов типологических подходов

Глава 1. Морфологический аспект типологии

1.1. Структура слова как основа классификации. Последовательность развития языковых состояний

1.2. Изолирующие и основоизолирующие языки

1.3. Агглютинативные языки

1.4. Профлективные языки

1.5. Флективные языки

1.6. Инкорпорация

Глава 2. Контенсивный аспект типологии

2.1. Содержательная сторона. Доминанты и импликации

2.2. Нейтральный строй

2.3. О возможности выделения классного типа

2.4. О возможности выделения активного типа

2.5. Эргативный строй

2.6. Эргативно-номинативный строй

2.7. Номинативный строй

Глава 3. Стадиальная типология

3.1. Классификация: общая картина языкового развития

3.2. Регрессивное развитие языков

Заключение

Литература

 

 

Введение

История вопроса и задачи работы

Типологическая классификация ставит перед собой две цели: в наиболее обобщенном виде свести всё многообразие языков к ограниченному количеству языковых типов и дать целостное представление о структуре любого отдельно взятого языка. Последнее возможно лишь тогда, когда классификация носит характер цельносистемной, то есть охватывает максимальное количество языковых уровней. Разработка классификации, приближающейся к понятию цельносистемной, была задачей моей работы.

Две основные принятые типологические классификации – морфологическая и контенсивная – не могут быть признаны полностью удовлетворительными в этом отношении. Первая из них рассматривает лишь “техническую” сторону языковой структуры: относительное количество аффиксов в языке, степень спаянности морфем в слове и семантическую загруженность аффиксов. Разработка этой классификации началась в первом десятилетии XIX века (Ф. Шлегель), затем последовало разделение языков на изолирующие, агглютинативные и флективные (в современной терминологии; А. В. Шлегель), выделение инкорпорирующих языков (В. фон Гумбольдт), работы А. Шлейхера и Х. Штейнталя (50–60-е годы), Ф.Ф. Фортунатова (рубеж XIX–XX веков), Фр.Н. Финка (первая треть ХХ века). Мало изменившаяся с тех пор (стандартные типы – изолирующий, агглютинативный, инкорпорирующий и флективный, иногда выделяют также основоизолирующие и агглютинативно-флективные языки), эта классификация игнорирует контенсивный аспект исследования.

Содержательно ориентированные (контенсивные) типологические исследования в основном появляются в 30–40-х гг. ХХ века в СССР [Климов, 1981], хотя предпосылки к этому появляются уже с XIX столетия (выделение эргативных языков, обособление номинативных). Среди исследований ХХ века нужно отметить работы И.И. Мещанинова и Г.А. Климова. Классификация Г.А. Климова (в современном состоянии – нейтральный, классный, активный, эргативный и номинативный типы) также не может отвечать критерию цельносистемности, так как в пределах одного, например, номинативного типа объединяются такие разноструктурные языки, как китайский с почти отсутствующей аффиксальной морфологией, агглютинативные тюркские и санскрит с его богатейшей и сложной морфологией; т.е. при внимании к семантике игнорируется формальная сторона языка. В связи с этим возникают противоречия при попытке рассматривать типы в их последовательном развитии: по схеме Г.А. Климова языки банту классного типа с развитой морфологией (в именной и глагольной системах) предшествуют в развитии языкам активной типологии с бедной морфологией (в большинстве из них облигаторным является только выражение лица в предикативной единице, да и то часто в 3-м лице с нулевым морфом, так что все слова во фразе могут быть представлены только корнями или основами, чего никогда не бывает в банту); номинативный тип является завершающим в развитии, но тем не менее в него включаются изолирующие языки. Создается впечатление, что Г.А. Климов не обращает внимания на такие противоречия, которые искажают картину языкового развития.

Задачей моей работы является не только объединение принципов этих двух классификаций, но и устранение существующих в этих классификациях противоречий. Противоречия эти таковы: несоответствие типа инкорпорирующих языков критерию выделения остальных типов морфологической классификации, неадекватное соотношение понятий “полисинтетизм”, “инкорпорация” и “агглютинация”, ограничение флективного типа только индоевропейскими языками; неправомерное сужение круга языков нейтральной типологии, неразличение собственно языковых состояний (эргативного, номинативного и промежуточных) и стремлений к этим состояниям, несоответствие типов классных и активных языков критерию выделения остальных типов контенсивной классификации, отсутствие отражения в классификации вариантов совмещения языковых состояний и существенное искажение картины развития языковой структуры.

Стадиальная типологическая классификация языков призвана объяснить и устранить эти противоречия. Это классификация, рассматривающая языковые типы в их развитии; при этом за исходную точку принимается нейтральный изолирующий языковой тип, из которого параллельно развиваются эргативное и номинативное состояния в их морфологических вариантах (агглютинативном, агглютинативно-флективном и флективном), причем допускается совмещение типологий и последовательное развитие номинативного состояния из эргативного (и наоборот, с некоторыми оговорками) при некотором промежуточном типе; практически каждый тип представлен набором подтипов. В заключении предлагается итоговый список языков и языковых группировок в соответствии с принципами стадиальной типологической классификации языков.

Связь контенсивного и морфологического принципов типологических подходов

Контенсивный и морфологический типологические подходы не изолированы друг от друга. Они должны использоваться вместе, чтобы показать типологические характеристики языка в наиболее полном виде. В качестве примера можно привести краткую типологическую характеристику финского языка Ю.С. Елисеева: “агглютинативный язык номинативного строя со значительными элементами флективности” [Лингвистический, 1990].

Для того чтобы показать связь этих подходов, можно выбрать 3 точки зрения: со стороны контенсивной типологии, со стороны морфологического подхода и с точки зрения принципа стадиальности.

Контенсивная типология

Еще Г.А. Климов указывал на то, что характеристики нейтрального строя соотносятся с характеристиками языков изолирующего строя, а “классный тип представлен в агглютинативных в формальном отношении языках банту” [Климов, 1983]. Тогда как язык, отнесенный в контенсивном аспекте к классу номинативных, эргативных и т.д., в формальном плане может оказаться как флективным, так и агглютинативным или изолирующим.

Исходя из этого, Климов там же пишет, что “иногда встречающиеся опыты выделения типологических классов языков на основе совмещения критериев содержательно ориентированного и формального подходов едва ли принесут пользу”. Однако Климов сам устанавливает связь обоих подходов на основе принципа стадиальности и показывает сложное распределение типов языка в зависимости от пересечения характеристик обоих подходов.

При таком пересмотре состава контенсивных типов, когда доминирующей признается роль глагола-сказуемого и непосредственная связь морфологии и синтаксиса, картина соотношения контенсивного и морфологического подходов принимает намного более строгий вид.

Морфологическая типология

Ниже будет разработан тезис о том, что изолирующие и основоизолирующие языки представлены исключительно классом нейтральных языков (см. главу “Нейтральная типология”). Даже при беглом рассмотрении явственно видны такие типичные черты этих языков, как нефлективная морфология, широкие возможности конверсии, отсутствие класса прилагательных и замещение прилагательных классом качественных глаголов (которые могут выступать в предикативной и в атрибутивной функциях) и т.п.

Нужно сказать о том, что активные и эргативные языки встречаются преимущественно (!) в среде агглютинативных. Но если морфология активных языков (особенно именная) еще близка изолирующему и основоизолирующему (= нейтральному) классу, то часть эргативных языков характеризуется элементами флективности (например, нахско-дагестанские). Особо в этом отношении стоят эргативно-номинативные языки (о них ниже). Номинативные языки могут быть как агглютинативными и переходными агглютинативно-флективными, так и флективными (кроме того, их морфологический строй в некоторых языках частично отражает основоизоляцию), из чего следует, что происхождение номинативных языков может быть различным.

Принцип стадиальности, заключающийся в представлении развития языков как смены типологических стадий, позволяет расположить типы в порядке их последовательного развития и в то же время рассматривать контенсивный и морфологический подходы в их связи.

Начальная стадия развития – нейтральная, представленная изолирующей и основоизолирующей последовательными разновидностями. При развитии агглютинации (еще в основоизолирующих языках) в структуре языка устанавливаются характеристики одного из следующих типов: активного, эргативного, эргативно-номинативного или номинативного. Относительно последующего развития высказывались следующие предположения. Активное состояние может развиваться в эргативное или номинативное состояние, эргативное – в эргативно-номинативное и, далее, в собственно номинативное. Номинативная стадия является завершающей в контенсивном ряду типов. Но в то же время номинативные языки могут быть последовательно агглютинативными, агглютинативно-флективными и флективными, как и эргативные.

Следует еще упомянуть возможность регрессивного развития языка. Это будет рассмотрено в особой главе.

Глава 1. Морфологический аспект типологии

1.1. Структура слова как основа классификации. Последовательность развития языковых состояний

Различия в структуре слова в качестве основного критерия выделения языковых типов исследуются с XVII-XIX веков, и в современном состоянии морфологическая классификация мало отличается от вариантов, разработанных в XIX веке. Речь идет, разумеется, об инвентарном составе типов, а не о степени разработанности. В этой связи стоит упомянуть работы [Скорик, 1965], [Морфологическая…, 1965] и [Реформатский, 1967].

Одна из причин того, что эту классификацию до сих пор используют лингвисты – с точки зрения стадиального подхода – в том, что она более последовательна и менее спорна при диахроническом расположении типов (=языковых состояний), чем контенсивная. Другая причина – более сильная методическая разработанность. Тем не менее, есть ряд неточностей, или спорных моментов и в ней; они будут рассмотрены ниже.

1.2. Изолирующие и основоизолирующие языки

Изолирующие языки определяются как языки, для которых характерны полное или почти полное отсутствие словоизменения, грамматическая значимость порядка слов и служебных слов, в некоторых случаях – слабое противопоставление знаменательных и служебных слов. Такому критерию соответствуют все китайские диалекты (еще в большей степени – древнекитайский), дунганский, тайские и кадайские, вьетмыонгские, часть бантоидных языков. Такие языки, как лоло-бирманские, мон-кхмерские, африканские манде, гур и ква (гвинейские) благодаря широкому использованию присловных частиц, функционально и структурно приближающихся к аффиксам, и элементам собственно аффиксации можно охарактеризовать как в разной степени переходные от изолирующих к основоизолирующим. К их статусу приближаются и современные литературный китайский и дунганский языки.

Основоизолирующие языки, как правило, отличаются от изолирующих более развитой глагольной морфологией. Так, в некоторых языках (индонезийско-яванская группа и мальгашский) предикатив редко употребляется в виде чистого корня. Для имени типично развитие словообразовательных систем (ср. манде, ква). К этому типу можно отнести, помимо упомянутых, тибетский, каренские, никобарские, кхаси, адамауа и кордофанские, в меньшей степени папуасские северохальмахерские, полинезийские и другие океанийские. Часть основоизолирующих языков по степени развития морфологии приближается к агглютинативному состоянию – некоторые западноатлантические (например, волоф) и сино-тибетские (пример – манипурский язык); в западноатлантических – в силу развития системы именных классов, манипурский же – в целом: показатели числа, притяжательности, синтаксической функции в имени, каузатива, аспекта, модальности и отрицания в глаголе фактически являются агглютинативными аффиксами (ср. генитив -ki/-gi, локатив -ta/-da и др.).

Языки обоих типов образуют тесную общность в плане контенсивной типологии, являясь синтаксически нейтральными языками с более или менее явно выраженным стремлением к эргативному, прономинативному или собственно номинативному состояниям. Об этом подробнее см. в главе “Нейтральный строй”. Все это наглядно иллюстрирует “идеальность” выделения типов и сложность реальной картины языковых структур.

1.3. Агглютинативные языки

Ниже сделана попытка охарактеризовать строй агглютинативных языков не с точки зрения эталонного построения, а на материале реальных агглютинативных языков, основываясь на теории стадиального развития языков и при учете методов и достижений контенсивной типологии.

Агглютинативные языки в целом завершают тот период развития, который удобно описывать в терминах школы американских дескриптивистов. В них нет отчетливо выраженного различия между аффиксом и служебным словом; оба этих понятия объединяются японским термином “joshi” (дзёси). Такая особенность определяет специфику изолирующих и основоизолирующих языков, агглютинативных в меньшей степени.

В плане контенсивной типологии агглютинативные языки (АЯ) распределяются между активными (о статусе активных языков см. ниже), эргативными и номинативными. Среди языков нейтральной типологии АЯ не засвидетельствованы, так как, по всей видимости, установление агглютинации сопутствует установлению одного из трех указанных “конкретных” контенсивных состояний. Выделение классного типа [Климов, 1983] нецелесообразно в таком ряду типов, потому что его структурные черты фактически отражают номинативный строй; классная система имени (и система классного согласования) определяет ряд специфических черт в этих языках (например, отсутствие склонения), но не может считаться структурной доминантой для всей системы языка.

К агглютинативным языкам активной типологии относятся индейские языки сиу, галф, тупи-гуарани, часть языков на-дене и некоторые другие. Эргативной структурой обладают агглютинативные абхазо-адыгские, баскский, шумерский, хуррито-урартские, из индейских – майя, пано-такана и алгонкинские языки, большинство австралийских и папуасских. Агглютинативными номинативными языками являются алтайские, ряд уральских, кетский и юкагирский, нивхский, японский и корейский, кечуа и аймара, филиппинские, языки банту и ряд атлантических (например, фула). Ряд языков номинативного строя с элементами эргативности (чукотско-камчатские, эскимосско-алеутские, удинский, бурушаски, невари, лазский, ряд южно-сулавесийских и тораджских) тоже агглютинативны.

Распределение всех АЯ на типы контенсивной классификации имеет смысл не только в том, чтобы в более явном виде показать неоднородность агглютинации на протяжении смены типологических стадий, но и в том, чтобы внести ряд корректировок в характеристики контенсивных типов. Во-первых, это касается вопроса о классном типе. Во-вторых, появляется возможность проследить развитие языка, предшествующее его синхронному состоянию. Например, преобладание основоизоляции в имени японского, корейского и филиппинских языков свидетельствует о том, что их синхронному состоянию предшествовала, вероятно, изоляция (т.е. нейтральный строй), а их синтаксическая структура сложилась с установлением агглютинации. Отсюда вытекает вопрос о необязательности прохождения языками всех стадий развития его внутренней структуры от нейтральной до номинативной. Кстати было бы заметить, что агглютинативный строй, являясь компонентом морфологической классификации, в то же время является и содержательно ориентированным; так, именно в процессе развития агглютинации (от активности к номинативности) развиваются прилагательное как часть речи и падеж как категория. В этом случае можно было бы говорить о наличии структурных доминант и импликаций.

Структурной доминантой, по всей видимости, будет являться та черта, которая определяет устойчивость агглютинации, т.е. достаточно длительное функционирование черт морфологии и морфемики (импликации на уровне фонологической синтагматики, на что указывал Г.А. Климов). Б.А. Серебренников постулирует в качестве причин такой устойчивости отсутствие классного деления имен существительного (откуда стандартная парадигма склонения) и наличие твердого порядка слов в атрибутивных сочетаниях. Однако первая причина объяснительна только для языков с именным склонением (в основном это номинативные языки); кроме того, она объясняет агглютинацию только в системе имени. Вторая причина более универсальна, т.к. имеет следствием устойчивость примыкания, что тормозит развитие именной морфологии, без которой немыслима флективность (здесь налицо противоречие между двумя предложенными причинами).

Основная причина устойчивости агглютинации, по всей видимости, состоит в полисинтетизме этих языков (не в инкорпорации!). Полисинтетизм, т.е. возможность включения в состав слова значительного количества аффиксов (иногда до 12), существует только в АЯ; это, скорее всего, следствие того, что грамматические аффиксы этих языков обладают наибольшей конкретностью по сравнению с изолирующими и флективными языками, ср. киргиз. тоо-лор-убуз-дагы-лар-да “для тех, кто находится в наших горах”. При отсутствии полисинтетизма АЯ обладают флективными чертами, часто достаточно ярко выраженными. Это можно сказать преимущественно о номинативных языках, но не только. Однако номинативизация структуры связана с ее флективизацией. Даже в эталонных для агглютинации тюркских языках наблюдаются отклонения в сторону флективности (большое число алломорфов – до 16, отдельные случаи чередований и неоднозначности аффиксов, несамостоятельность глагольных основ). В ряде языков (корейский, нахские) полисинтетизм вообще не развит, что, скорее всего, является причиной их флективизации (главным образом в глагольной морфологии). Полной же флективизации мешают черты изоляции, унаследованные из предыдущих типов (в имени, меньше в глаголе) – что касается корейского языка. Нахские (и дагестанские) языки в этом отношении более развиты.

Таким образом, вторая причина устойчивости агглютинативного строя – черты изоляции: морфологическая неоформленность атрибутивных сочетаний во многих АЯ и факультативность употребления определенного количества формантов (особенно числа, в некоторых языках – залога).

Говоря об изоляции в АЯ, нельзя не сказать и о чертах флективности, которые, по всей видимости, есть во всех АЯ. Об элементах флективности можно говорить как об ограничениях, накладывающихся на проявление тех признаков, присутствие которых считается достаточным для определения языка как агглютинативного. Такие признаки – однозначность и стандартность аффиксов, четкое разграничение соседних морфем, неизменность фонемного состава корня и самостоятельность основ [Реформатский, 1965, 1967].

Однозначность аффиксов почти универсальна (редкие исключения типа нанайского -ру- со значениями презенса и императива одновременно не меняют картины). Однако практически во всех АЯ в личных и притяжательных аффиксах совмещены значения лица и числа, либо класса и числа, либо всех трех значений, либо лица, рода и числа (ср. 1 л. ед. ч. глаголов в гуарани а-, в баскском na- или -t, в тюркских -(ы)м; ср. тж. в абхазском л- со значением 3 л. ж. р. ед. ч. агентива или в суахили a- или -m- со значением 1 класса (“людей”) 3 л. ед. ч.). В этих же аффиксах наблюдается наибольшая стандартность, тогда как остальные типы аффиксов подчас бывают представлены большим количеством алломорфов (в башкирском 16 алломорфов суффикса аккузатива, в бурушаски около 70 алломорфов показателя множественного числа). Возникновение алломорфов связано как с фонетическими причинами (япон. наос-у “лечить” и наос-ита “лечил”, син-у “умереть” и син-да “умер”, ар-у “находиться” и ат-та “находился”), так и с узусом (в меньшей степени; например, в бурушаски и некоторых дравидийских). При сочетании нескольких аффиксов в АЯ эти аффиксы, как правило, легко вычленяются без существенных фонетических преобразований. Но на стыке корня и частотных аффиксов (преимущественно суффиксов) могут происходить значительные изменения: япон. асоб- “играть” + -та (прошедшее время) дают асонда “играл”. Кроме того, следует указать на аблаут в абхазо-адыгских, чередование гласных в корнях в чукотско-камчатских, фузию в бурушаски и южно-сулавесийских.

Самостоятельность основ (т.е. корня в чистом виде или со словообразовательными элементами) в системе имени довольно частотна, но не универсальна (например, в предложениях в аймара все имена морфологически оформлены: uma-x umatawa anu-na “вода выпита собакой”; ср. тж. в ряде монгольских). В глаголе чистая основа выступает только в форме императива (узбек. кел-0 “приходи”, ёз-0 “пиши”) или в форме 3 лица ед. числа настоящего времени (язык дакота: ma-0-non “крадет” наряду с ma-wa-non “я краду”), да и то не всегда; в других формах гораздо реже.

Элементы изолирующего строя (точнее, основоизоляции) столь же характерны для АЯ, сколько и элементы агглютинации для флективных языков, т.е. одно никогда полностью не исключает другого. Для АЯ можно определить следующие закономерности: в имени в активных и части номинативных языках элементы основоизоляции преобладают над элементами агглютинации, в основной части номинативных – уже наоборот, а эргативные языки занимают промежуточную позицию, тогда как в глаголе в активных, в языках раннеэргативного состояния и в ряде номинативных (японский и т.п.) доминируют черты агглютинации, а в большинстве эргативных и номинативных появляются элементы флективности.

В пользу наличия изолирующих (шире – аналитических) черт в АЯ говорит еще такая черта, как групповая флексия. В языках с более или менее подвижным порядком слов (что, кстати, нехарактерно для АЯ) примером могут служить элементы, оформляющие атрибутивный комплекс, например, баскский определенный артикль в словосочетаниях Gasteiztar laguna и lagun Gasteiztarra “друг из Гастеиса”. В языках с более стандартным порядком слов такими примерами служат падежные маркеры, оформляющие всю синтагму целиком, например, в узбекском Тошкент ва Бухоро-да “в Ташкенте и Бухаре”, где показателем местного падежа (-да) оформлен только последний член в сочинительном комплексе.

Специфической чертой синтаксиса сложных предложений в АЯ является значимость неличных форм глагола (причастий, деепричастий, инфинитивов или функционально близких им форм) при сочинении и подчинении предложений. Примеры аналогов сложносочиненных предложений: корейск. Пи ого парам пунда “Ветер дует (букв. “дуя”) <и> дождь идет”, Кипко малгын мул “Глубокая и чистая вода” (букв. “Глубокой-будучи чистой-являющаяся вода”); нивхск. Ларш вилра лурш малγора “Шторм большой и льда много”; япон. Миги э магаттэ массугу итта “Повернул направо и пошел прямо”, Тэгами о кайтари, хито ни аттари суру “Пишу письма, общаюсь с людьми”; адыгейск. Тхалъым еджи къэхьыжь “Прочти (букв. “прочтя”) книгу <и> принеси”. Примеры аналогов сложноподчиненных предложений: корейск. Кы сарам-и мусын ир хагoныл, нэ-га иэга хаджи мот хайoссоКогда этот человек делал какое-то дело, я не мог с ним разговаривать”; нивхск. Нгыунган мэр qhоныд’Когда стемнеет, мы будем спать”; япон. Амэ ни нурэтэ, кадзэ о хийта “Промок под дождем и поэтому простудился”; баск. Haiei ez zaiela inolako informaziorik eman haizatu dute haiek “Они (haiek) пожаловались (haizatu dute), что (-la) им (haiei) не было дано (ez zaie eman) никакой информации”; абазинск. АчIкIвын даныгIвуа алыгажв йщапIква йыхьитIКогда мальчик бежит, у старика ноги болят”; адыгейск. Тэшъау къэбар зэшIахэм, къыгъази къыдэкIыжьыгъ “Ташау, как только узнал новость, повернулся и ушел”; турецк. Ahmedin de gelmesini emeretti “Он приказал, чтобы и Ахмед пошел”.

Если мы говорим, что характеристики агглютинации содержательно ориентированы, то, кроме доминант (полисинтетизм и элементы изолирующего строя) и импликаций (универсальные признаки, морфонологические и грамматические) можно выявить и ряд фреквенталий (частотных черт). Фреквенталии в АЯ – наличие инкорпорации, многоличного спряжения, классной системы. Из них только полиперсонное (многоличное) спряжение встречается в профлективных языках – в картвельских, в уральских и субституты в семитских, тогда как две других характеры только для АЯ (хотя классные системы фрагментарно встречаются и в других типах).

Исходя из вышесказанного, можно сделать некоторые выводы. Агглютинация как строй неоднородна в процессе развития от одной стадии к другой (в плане контенсивной типологии). Детальное исследование структурных черт АЯ позволяет внести коррективы в постулаты контенсивной типологии и точнее проследить историю смены типологических стадий. Агглютинация, являясь компонентом морфологической классификации, в то же время является и содержательно ориентированной (содержит элементы контенсивной типологии), т.е. обладает своими доминантами (полисинтетизм и элементы изоляции), импликациями (основные характеристики и ограничения на их проявление, структурные характеристики) и фреквенталиями (инкорпорация, классная система и многоличное спряжение). Структурные доминанты, по всей видимости, являются причиной устойчивости агглютинации на протяжении длительных периодов времени и в процессе смены типологических стадий.

1.4. Профлективные языки

Профлективный строй (термин, предлагаемый вместо “агглютинативно-флективный”) – морфологическая система, пограничная между агглютинативной и флективной. Основной критерий для выделения такого типа – преобладание агглютинации в именной системе и флективных черт в глагольной.

Термин “агглютинативно-флективные языки” при определении типологии довольно редко встречается в лингвистической литературе (ср. о семитских языках [Фортунатов, 1956]), хотя языки, отвечающие предложенному критерию, явно выделяются на фоне агглютинативных и флективных языков.

Приближены к агглютинативному строю такие профлективные языки, как венгерский и часть дравидийских. Основные представители типа (среди номинативных языков) – ряд уральских (прибалтийско-финские, самодийские) и дравидийских (например, тамильский и брауи), картвельские и часть афразийских (некоторые семитские – иврит и др., чадские).

Характерным примером может служить система словоизменения в картвельских языках (грузинский и пр.): в именной системе – агглютинативный принцип склонения (кал-и “женщина”, датив кал-с, мн. ч. кал-эб-и, датив кал-эб-с), в глагольной же системе – аблаут (зрд-и-сон воспитывает” при га-зард-аон воспитал”), депонентные глаголы, разнообразие основ презенса (в-ашэн-эб “строю”, в-а-тб-об “согреваю”, в-хатс-ав “рисую” и т. п.) и аориста (в-нах-э “я увидел”, мо-в-ксвд-и “я умер”).

Среди эргативных и прономинативных языков профлективными являются дагестанские (ср. 10 алломорфов показателя эргативного падежа в табасаранском, 5-13 алломорфов показателей класса в глаголе в хиналугском языке, аблаут в даргинском и некоторых других, образование основ) и язык бурушаски.

Профлективные языки встречаются и среди языков регрессивного развития, о чем см. ниже.

1.5. Флективные языки

Традиционно к типу флективных языков (ФЯ) относят индоевропейскую семью. Следует ограничить этот круг такими языками, как древние индоиранские, тохарские и хетто-лувийские, почти все балтийские и славянские, албанский и греческие, из германских – исландский, фарерский, идиш и немецкий, поскольку прочие и.-е. или обнаруживают аналитизацию структуры (что позволяет отнести их к профлективному типу), или характеризуются преобладанием агглютинации (армянский, новые индоиранские). Ряд языков даже при сохранении (“наследовании”) флективных черт можно отнести к переходным основоизолирующе-агглютинативным (английский, шведский) либо к основоизолирующим и даже изолирующим (африкаанс и креольские языки на и.-е. основе). Черты, позволявшие относить эти языки к флективным (элементы систем словоизменения, случаи sandhi, немотивированные чередования типа форм “неправильных” глаголов) не дают права говорить о флективном строе в них (см. гл. “Регрессивное развитие”).

Ранее как флективные оценивались и семитские языки. Позже их стали характеризовать как агглютинативно-флективные [Фортунатов, 1956] на том основании, что было пересмотрено явление трансфиксации (о котором раньше говорили как о внутренней флексии). Действительно, в глагольной системе семитских языков отсутствует аблаут, но он есть в имени (в непроизводных основах); к тому же есть такие типичные черты флективизма, как нерегулярное образование форм (араб. джурна:л “журнал” – мн. ч. джара:ни:л), sandhi (сирийск. байта: “дом” – бъ-вайта: “в доме”, аккад. шу:ли: “принадлежащий богам” из * шу: или:), чередования (сирийск. лъвэш “он оделся” – 'албэш “он одел (кого-то)”), другие случаи фонетических изменений (ассимиляция, редукция, протеза и эпентеза, диссимиляция, регулярная метатеза); кумуляция и омосемия: системы словоизменения (сирийск. статусы (при отсутствии падежей): абс. ед. ём “день”, мн. яуми:н, констр. ед. ём, мн. яумай, эмфат. ед. яума:, мн. яумэ: или яумата), системы глагольного формообразования (кумулятивно пересекающиеся категории породы, залога, вида / времени). Если принимать во внимание количество типов словоизменения в некоторых семитских, то их принадлежность к флективному типу не вызывает сомнений. То же можно сказать и о некоторых других афразийских, например, кушитских.

Из уральских языков флективным является саамский; доказательства тому – аблаут, сандхи и разнообразие типов словоизменения.

Все перечисленные языки являются номинативными. Среди активных и тем более нейтральных языков нет представителей флективного строя. Среди эргативных ФЯ являются нахские (чеченский, ингушский и бацбийский): аблаут в глагольной системе (инг. оах “пашет” – аьхар “вспахал”), несколько типов склонения и явления омосемии и кумуляции (первое типовое скл. в чеч.: абс. ед. бедар “одежда”, мн. бедарш, род. ед. бедаран, мн. бедарийн, эрг. ед. бедаро, мн. бедарша и т. п.), усеченная основа в основном падеже (второе скл.: бода “мрак”, род. бодан-ан, эрг. бодан-о), усечение конечного звука при склонении (третье скл.: гIайба “подушка” – род. гIайбин, эрг. гIайбо). Среди прономинативных языков примеров флективного строя обнаружить не удалось. В какой-то мере к этому состоянию приближается бурушаски.

1.6. Инкорпорация

Прежде всего нужно отграничить понятие инкорпорации от понятия полисинтетизма, так как они часто неоправданно смешиваются. Полисинтетизм как типичная черта агглютинативных языков – это возможность включения в состав слова большого числа аффиксальных морфем (например, полиперсонное спряжение глагола, сочетание числовых, падежных и притяжательных аффиксов в имени). Инкорпорация же (также характерна в основном для агглютинативных языков) – это возможность создания в языке слов-синтагм, т.е. объединение двух и более корневых морфем, из которых одно грамматически подчинено другому, и аффиксальное оформление их в единое слово: чукот. мыт-купрэ-гынрит-ыркын “(мы) сеть охраняем” или чайпатык “кипятить чай” (см. [Скорик, 1965]).

В языках встречаются инкорпорационные комплексы – аналоги атрибутивных словосочетаний, комплексов сказуемого с дополнениями или обстоятельствами: чукот. га-нгэран-тор-мэлгар-ма “с двумя новыми ружьями”, микронез. понапе I pahn doko-mwomw-ier “я закончу лучить рыбу”, юж.-сулавес. макасарский Battu-allo-m-i “он пришел днем” (при Battu-m-i “он пришел”) и т.п.

Зарождение явления инкорпорации можно наблюдать еще в изолирующих и основоизолирующих языках. В качестве примеров можно привести мальгашский язык: manatitra “привозить” и vary “рис” дают manati-bary “привозить рис”; маори E tunu manu ana ia “он печет птицу” (где процессивный е … ana оформляет сочетание tunu “печь” и manu “птица”, а ia – подлежащее), малинке A ke needaa ta “она взяла чугунок” (букв. “она прош. чугунок взять”). Суть таких конструкций – рамочное оформление формообразовательными элементами атрибутивных или актантно-предикативных комплексов; в таком виде это явление встречается и в агглютинативных языках, гл. обр. в атрибутивных сочетаниях: баск. dirudun emakumea или emakume diruduna “богатая женщина” с постпозитивным артиклем . Ср. бирм. хнгэ4-дуе2 “птицы” и хнгэ4-хла1-дуе2 “красивые птицы”. В глагольных же комплексах (чук.-камч. и др.) обычно закрепленный порядок элементов в “слове-синтагме”, поэтому формообразовательные элементы и имеют вид аффиксов. Остаточными явлениями инкорпорации в языках со флективными чертами можно считать такие случаи, как араб. ’a‘raqa “отправился в Ирак” от ’al-‘iraq “Ирак” или венг. eprészni “собирать землянику” от eper “земляника”.

Таким образом, инкорпорация – явление, типичное для агглютинативных языков, но зарождающееся в изолирующих и в большей степени в основоизолирующих; следы этого явления можно найти и в языках профлективного и флективного строя. Поэтому инкорпорирующие языки нельзя считать самостоятельным языковым типом. Инкорпорация определяет ряд особенностей морфологии и синтаксиса (иногда лексики), и такие языки можно считать подтипом агглютинативных.

Актантно-предикативные разновидности инкорпорации встречаются чаще всего в номинативных языках (в частности, инкорпорирование объекта), поскольку именно при номинативном строе роль прямого дополнения дифференцирована от остальных.

 

Глава 2. Контенсивный аспект типологии

2.1. Содержательная сторона. Доминанты и импликации

Контенсивный аспект типологии исследуется сравнительно недавно, и ее постулаты приняты не всеми лингвистами, работающими в этом направлении.

Если обобщить критические замечания, предъявляемые разработкам по контенсивной типологии, то обнаружится два основных недостатка таких разработок: 1) отсутствие единого критерия для выделения языковых типов и 2) по меньшей мере спорные гипотезы об их последовательном развитии. Действительно, почти все языковые типы в этой классификации выделяются на разных основаниях. Если предложить доминанту не семантического уровня, а синтаксического, а именно – тип актантно-предикативных отношений, то противопоставленными окажутся только три основных (глобальных) типа: нейтральный, эргативный и номинативный. О четвертом типе – эргативно-номинативном – речь пойдет особо. Доминанты второго порядка определяют функционирование систем подтипов (например, классная и активная системы). Доминанты как первого, так и второго порядков обусловливают наличие импликаций на разных языковых уровнях. Критический анализ контенсивной классификации предлагается ниже.

2.2. Нейтральный строй

На существование языков, содержательные характеристики которого “не укладываются в рамки какого-либо из остальных... языковых типов”, впервые указывал Г.А. Климов (см., например, [Принципы..., 1976]). Не указывая фактически никаких содержательных черт, он лишь отмечал, что “...нейтральная система постулирована в значительной мере условно на основании негативного критерия несовпадения ее характеристик со структурными чертами остальных языковых типов” [Климов, 1983]. В той же работе ("Принципы контенсивной типологии") Климов пишет, что "в силу по существу полной контенсивно-типологической неизученности возможных представителей нейтрального строя сама правомерность постулации последнего вызывает серьезные сомнения". В качестве примеров языков этого строя автор предлагает языки манде (малинке, бамбара, коранке, диула, сонинке) и гвинейские (в современной терминологии – языки ква: йоруба, акан, эве и др.).

Обращает на себя внимание то обстоятельство (отмечавшееся и Климовым), что нейтральные языки соотносимы с языками изолирующего и основоизолирующего строя. Показательно, что в контенсивной типологической классификации И.И. Мещанинова кроме посессивного, эргативного и номинативного типов выделялся предшествующий им аморфный тип (в современной терминологии – изолирующий) [Мещанинов, 1940].

Таким образом, критерий выделения нейтрального типа должен быть сформулирован так: отсутствие в глагольной морфологии и факультативное присутствие в именной морфологии формальных средств выражения актантно-предикативных отношений, слабая морфологическая оформленность всех грамматических классов слов и соотносимость языков этого типа с изолирующим и основоизолирующим строем.

Этому критерию соответствуют не только языки манде и ква, но и большое количество других африканских языков (часть западно-атлантических, напр., волоф, языки гур, бенуэ-конголезские кроме банту, адамауа и кордофанские), многие языки сино-тибетской семьи, тайские, многие аустроазиатские и австронезийские и др. Некоторые из названных языков Климов оценивает как эргативные или номинативные. Такой оценке противоречит несоответствие характеристик на многих уровнях, например, отсутствие морфологического отображения актантно-предикативных связей (склонение, спряжение), во многих случаях совмещение эргативных и номинативных моделей в одном языке и невозможность четкого отнесения к тому или иному типу. Более корректным было бы отнести указанные языки к нейтральному типу с эргативной или номинативной интенцией.

При учете и формального, и контенсивного подходов для нейтральных языков можно найти ряд характеризующих черт на всех языковых уровнях.

В фонологии типичная черта - наличие релевантных тонов (в кит. слог ma с ровным тоном значит "мать", с восходящим "конопля", с нисходящим "ругать" и т.п.). В отдельных языках мяо-яо насчитывается до 11 тонов. Сандхи почти везде отсутствуют; явное исключение – язык йоруба (вероятно, и другие языки ква).

Лексика характеризуется полисемантизмом большого количества слов, ср. в йоруба da “наливать, плавить, растворять, становиться, превращаться, преследовать, гнать, предавать, подрывать доверие”. Распространена омонимия, напр., малинке saa “овца”, “чтобы”, кит. хi “запад”, “вечер”, “вдыхать”, “новость”, “надеяться” и др. Редупликация выступает то как словообразовательное средство (малинке bori-bori отгл. “бег”), то как формообразовательное (индонез. orang-orang мн. число “люди”). В системе словообразования распространены сложения: кит. ge “изменять” и ming “жизнь” дают geming “революция”. Отсутствие или незначительное количество аффиксов обусловливает широкие возможности конверсии: сунданск. djero “глубина” и “глубокий” (ср. Eta sumur djero “Этот колодец глубокий” и di djero “в глубине, внутри”), маори mate “смерть” и “мертвый”.

Ряд полнозначных слов способен выступать в функции грамматических или словообразовательных формантов; обращает на себя внимание частотное использование слова “ребенок” как диминутивного форманта (например, вьетн. con, кит. zi и др.).

Прилагательные как часть речи б.ч. отсутствуют; их функции выполняют глаголы с качественной семантикой (ср. тж. в активных, во многих номинативных). Пример из языка кави sowe-sowe слишком медленный, слишком медленно; слишком медлить. Для глагольной системы в целом характерна категория вида; темпоральные значения формируются из видовых или наряду с ними. Наиболее типичное противопоставление – перфектив, дюратив и вневидовая форма. Частотная характеристика: отрицательный формант выбирается в зависимости от формы глагола (что при развитии морфологии формирует так наз. отрицательное спряжение глагола, ср. в западноатлантических, дравидийских). Примеры: кит. mei, совмещающее значения отрицания и перфектива, и универсальное bu; более разветвленные системы в ква, манде, бенуэ-конголезских, гур и др. Часто противопоставлены прохибитивный и общенегативный форманты.

Употребление слов без грамматических формантов (т.е. в виде корня или основы) очень распространено; факультативность грамматического оформления заключается в употреблении формантов только при необходимости подчеркнуть какое-либо грамматическое значение. Облигаторность употребления грамматических формантов – признак формирования агглютинативного состояния. Выше говорилось о вневидовой форме; в конструкции с пассивным значением в некоторых языках также возможно употребление переходного глагола без показателя пассивного залога: кит. Wenzhang xiehao le “Статья написана”, Yifu xihao le “Одежда выстирана”; маори I patua ngaa taangata “Люди были убиты”. Это говорит о наличии глаголов диффузной семантики не только в эргативных языках, но и в номинативнонаправленных; точнее было бы говорить об исконной синкретичности значений. Характерно употребление неоформленного имени (особенно неодушевленного) в значении как единственного, так и множественного числа (кит. ren “человек, люди”). Однако сама категория числа имеется; раньше всего она формируется у личных местоимений и у одушевленных существительных. Неоформленному единственному числу в этом случае противопоставляется оформленное множественное. Для разных языков характерны 3 основных способа маркировки множественного числа: редупликация (индонезийское orang-orang и сунданское djalma-djalma “люди”), особый формант – служебное слово (кит. -men, сундан. para-, манипур. -ching) и формант, совпадающий с личным местоимением 3 лица мн. числа (малинке, йоруба, некоторые креольские). Нередко при имени употребляются притяжательные форманты, причем чаще всего различаются формы органической и неорганической принадлежности.

Связь слов в синтагме и нередко тема-рематическое членение фразы осуществляется при помощи порядка слов, служебных слов и интонации: кит. Wo kan bao “Я читаю газету”, Wo ba bao kan “Я газету читаю” и Bao, wo kan “газету я читаю”, вьетн. Бан куа Нам “друг Нама” и Бан Нам “дружище Нам”. Сочинительная связь преобладает над подчинительной. При подчинении в пределах одного предложения характерны глагольные комплексы или цепочки типа A ka sa’ za wuza “Он пришел (чтобы) поесть” (язык фефе бенуэ-конголезской группы, ср. в нем же A ka sa’ nza wuza “Он пришел и поел”). В атрибутивной синтагме (с отыменным определением) употребление связующего форманта факультативно, что имеет своим следствием употребление личных местоимений в функции притяжательных (в основном в изолирующих языках).

В целом структура таких языков ориентирована на номинативный или эргативный строй. В некоторых языках совмещаются две направленности; например, в манипурском маркеры одушевленного объекта -bu/-pu при эргативном -ne и отсутствии пассивной диатезы. То же в тибетском языке, в некоторых индейских и папуасских языках. Вероятно, такая совмещающая система является исходным пунктом для формирования языков, где взаимодействуют черты номинативности и эргативности (ряд австронезийских, кетский, все прономинативные языки). Языки групп ква и манде, в которых морфологическая неоформленность актантно-предикативных отношений позволила Климову отнести их к нейтральному строю, обнаруживают номинативные интенции: инкорпорация прямого дополнения в комплекс сказуемого (малинке Alu ye senekelalu ye la Они видят земледельцев”), порядок слов SVO, в йоруба и некоторых других – различение субъектных и объектных личных местоимений (O ra a “Он покупает его”).

Итак, морфологические характеристики нейтральных языков идентичны структурным чертам изолирующих и основоизолирующих языков, что и дает основание отождествлять их. С точки зрения контенсивной типологии, нейтральный тип противопоставлен эргативному и номинативному, но в то же время обнаруживает соответствующие интенции.

Языки, подходящие под описание этого типа – китайские диалекты и дунганский, лоло-бирманский, тибетский, манипурский, каренские, тайский, кадайские, мяо-яо, ряд аустроазиатских (например, вьетмыонгские), индонезийские, мальгашский, полинезийские и некоторые другие океанийские; в Африке – часть западноатланических, группы манде, гур, ква (гвинейские), бане и остальные бенуэ-конголезские (кроме банту), адамауа, кордофанские; некоторые группы папуасских языков (например, сев.-хальмахерские); из индейских – часть языков майя-киче, вакашские и предположительно салишские. Из языков регрессивного развития (см. 3.2.) нейтральными являются креольские.

2.3. О возможности выделения классного типа

Выделить классный языковой тип в ряду контенсивных стадий развития не представляется возможным по той причине, что в основу его выделения положен иной критерий по сравнению с другими типами: не актантно-предикативные отношения, а специфическая черта семантико-структурной организации лексики – классный строй. Тем самым игнорируется не только формальная сторона языков этого типа, но и основа синтаксической структуры – актантно-предикативные связи.

Климов относит к классному типу бантоидные и банту языки, оговариваясь, что последние отражают позднеклассное состояние. Здесь возникает два противоречия. Первое – что структура бантоидных языков в общем идентична структуре языков нейтрального строя. Так, их характерными чертами являются слабо развитая морфология, типичность словосложения и семантически нагруженной редупликации, конверсия, преобладание изоляции, предикативный характер прилагательных (точнее, их субститутов), категории вида и способа действия в глаголе и общая аналитичность. Это, помимо всего прочего, говорит о том, что нейтральные и классные (бантоидные) языки стоят на одной ступени формального развития, что вряд ли возможно при смене контенсивных стадий.

Второе противоречие касается языков банту. Дело в том, что синтаксис (преимущественно порядок слов) и глагольная структура отражают номинативный строй без каких бы то ни было отклонений: ср. суахили a-na-enda “он идет”, a-na-m-ona daktari “он видит врача”, a-na-kw-enda kwa daktari “он идет к врачу”, ni-na-soma “я читаю”, ni-na-li-soma gazeti “я читаю газету”, ni-na-ku-penda “я тебя люблю”. Кроме того, формальная структура этих языков слишком развита для преобразования в активную систему (по модели Климова классные языки развиваются в активные). Такого же рода и некоторые западноатлантические языки (фула и др.), но они еще более флективны.

Несколько выводов, которые касаются более адекватного описания языков с классными системами, таковы.

Классную систему можно определить как доминанту второго порядка. От нее зависят некоторые структурные черты таких языков, но она позволяет оставлять эти языки лишь на уровне подтипов (банту – классный подтип номинативных языков, бантоидные – нейтральных).

Если в нейтральных языках классная система является лишь дополнительным признаком, то в номинативных банту и западноатлантических она определяет ряд других особенностей. Так, развернутая эксплицитная система классов в имени, с одной стороны, порождает согласовательные системы в других частях речи, с другой – накладывает ограничения на развитие склонения. Попросту говоря, большой набор классных показателей мешает возникновению набора падежных показателей (так как в большинстве языков аффиксы с реляционным значением располагаются с одной стороны от корня). Это, в свою очередь, определяет значимость порядка слов, важность присловных служебных частиц и компенсаторно развитую морфологию глагола. Имеются в виду залоговые (что говорит в пользу номинативности), каузативные и валентностные формы, ср. суахили ni-na-pata “я получаю (что-то)”, ni-na-vi-patia vitabu “я получаю книги”, ni-na-m-patilia “я получаю от него”, vi-na-patiwa “они получаются”, ni-na-m-jua “я знаю его”, tu-na-juana “мы знаем друг друга”. То же в фула (плюс ряд специфических форм вроде симулятива).

В заключение нужно отметить, что для языков классного подтипа характерна некоторая периферийность структуры. Так, чистых представителей этого типа почти нет. Например, язык фула, помимо разрушающейся классной системы, имеет черты активного и японско-корейского подтипов (см. “Номинативный строй”). Множество же языков в сфере номинативного и эргативного типов вообще имеют полуразрушенные или рудиментарные классные системы (эламский, шумерский, абхазский); во многих языках классные парадигмы пересекаются с лично-числовыми или замещаются ими (например, в некоторых дагестанских).

2.4. О возможности выделения активного типа

В классификации Г.А. Климова, как и в случае с классной системой, при выделении активного типа был использован не критерий актантно-предикативных отношений, а доминанта второго порядка: противопоставление сфер действия и состояния (активного и инактивного начал) и их отражение в синтаксисе и в лексике. Как следствие, наблюдаются и некоторые противоречия: не учитываются основные синтаксические схемы, то есть при пристальном внимании к семантике упускаются из вида существенные характеристики синтаксиса.

Синтаксическая и морфологическая структура языков с активной системой отражает номинативное (эламский, древнеиндоевропейский, на-дене, периферийно – японский и семитские, фула) и эргативное (сиу, тупи-гуарани, древние хурритский и урартский) состояния, но с некоторыми особенностями, и главная из них та, что в зависимости от семантики глагола (действие или состояние) используются разные типы словоизменения: камаюра акт. констр. Kunu’uma o-’anuw “Мальчик слушает”, инакт. Kunu’uma i-katu “Мальчик хороший” (причем в разных языках один и тот же глагол может быть либо активным, либо инактивным, что зависит и от контекста).

Для сравнения можно привести примеры из дакота (сиу), которые ярко характеризуют этот язык как эргативный: акт. ряд wa-ti “я живу”, ya-ti “ты живешь”, инакт. ряд ma-ta “я умираю”, ni-ta “ты умираешь”, совмещение по эрг. типу в полиперс. ni-wa-kaśka “тебя я связываю”, ma-ya-kaśka “меня ты связываешь”. Это, в частности, позволяет объяснить некоторые особенности употребления активных моделей в эргативном бацбийском и прономинативном бурушаски (ср. [Климов, 1973]).

Такая постановка вопроса позволяет включить в число языков с активной системой большее количество представителей, например, староэламский язык (номинативная модель с активной подсистемой, ср. kushi-k “построен”, kushi-h “я построил”, pari-k “дошел”, pari-h “я довел”, pari-sh “он довел”).

Таким образом, активные языки – подтип в составе более крупных языковых типов (эргативного и номинативного). Кроме названной специфической черты, определяющей некоторые структурные особенности этих языков, для них характерна довольно бедная морфология, особенно в имени. Это, возможно, обусловлено тем, что морфологически активные языки являются переходными от основоизолирующего состояния к агглютинативному. Например, можно встретить фразы, где морфологически оформлен только предикатив: камаюра a’ewena ywyraw-apy “они дерево сожгли”. Встречается и инкорпорация. Падежные системы почти везде отсутствуют; исключение – дакота, ср. акт. mi-ś “я”, инакт. mi “я, меня”, а также в языках галф (мускоги). Остальные приметы (притяжательные аффиксы в имени с разграничением органической и неорганической принадлежности типа дакота mi-siha “моя нога”, mi-ta-koda “мой друг”, факультативное выражение числа, категории вида и способа глагольного действия) характерны для всех агглютинативных языков с бедной морфологией.

2.5. Эргативный строй

В различных регионах земного шара существует значительное число эргативных языков (ЭЯ). Особенности их структуры позволяют распределить их в несколько групп.

Такие языки, как баскский, нахские и большая часть дагестанских, шумерский, абхазо-адыгские, хуррито-урартские, хаттский, ряд папаусских и австралийских, индейские пано-такана, салишские и пенутианские, видимо, в синхронном срезе являются эргативными без оговорок (ср., однако, гипотезу об активном прошлом хуррито-урартских).

Во многих сино-тибетских, в северохальмахерских, индейских вакашских, майя-киче и некоторых других только построение фразы (т.е. оформление актантов) является эргативным, тогда как прочие импликации (например, согласование в сказуемом) отсутствуют, ср. тибет. классич. Khong 'gro "Он идет", но Khong-gis rtag bsad "Он убил тигра" (SOV). Такие языки могут развиваться как в сторону эргативной, так и в сторону прономинативной структуры (см. главу "Эргативно-номинативный строй"), примеры чему можно видеть в некоторых сино-тибетских (невари, манипурский).

Языки же бурушаски, чукотско-камчатские, эскимосско-алеутские, удинский и некоторые другие вообще нельзя считать эргативными, поскольку, если актантное оформление в них эргативно, то глагольная система отражает номинативный способ кодирования ролей (согласование с подлежащим, каким бы падежом оно ни было выражено). К тому же эргативное оформление фразы непоследовательно: в бурушаски только при трех прошедших временах (Ja uung guyecam "Я тебя увидел" при Je uung guyecham "Я тебя увижу"), в названных северных с эргативной сосуществует номинативная (или абсолютная) конструкция (подробнее см. в главе о прономинативных языках). Такую же тенденцию развития обнаруживают полинезийские языки типа тонга и самоа, но они относятся к языкам нейтрального строя.

В другой плоскости лежит совмещение эргативного и номинативного начал в южносулавесийских и каили-памона языках (австронезийская семья): при эргативном спряжении (бугийск. Na-ita-i "Он видит его" при Mm-ita-i "Он виден", -i где – 3 л. абс. ряда, а na- – 3 л. эрг. ряда) в них есть пассив (R-ita-i "Его увидели") и функционально номинативный порядок слов VSO (падежи отсутствуют). Об этих языках см. также в главе "Номинативный строй".

Наконец, иное соотношение черт эргативности и номинативности в некоторых индоиранских (хинди, маратхи, пашто, курдском, кашмири и др.). Исторически в основе эргативной конструкции (б. ч. при прошедших временах глагола) лежит конструкция с пассивной формой глагола (в осн. с причастием), в которой реальный субъект выражался именем в косвенном падеже, например, инструменталисе (санскр. tenoktam из tena uktam "он сказал", букв. "им было сказано"), откуда в современных языках "автоматическое" употребление сходных конструкций типа Ма:н нэ да:ктар була:я: "Мать позвала доктора" в хинди (возможно тж. с оформлением прямого дополнения Ма:н нэ да:ктар ко була:я: без изменения значения). См. тж. в главе "Регрессивное развитие".

Структура собственно эргативных языков, перечисленных выше, характеризуется следующими типичными признаками.

На уровне лексики и семантики для эргативных языков характерно противопоставление агентивных (1) и фактитивных (2) глагольных лексем, иначе глаголов преобразующего действия типа "есть", "ломать" (1) и глаголов непреобразующего действия (поверхностного воздействия) типа "целовать", состояния ("спать") и движения ("идти") (2). Такое противопоставление приблизительно соответствует противопоставлению переходных и непереходных глагольных лексем в номинативной системе; смещение областей – в группе глаголов поверхностного воздействия, считающихся "непереходными" (что, впрочем, нередко нарушается: баск. Hark jakin duenez… "Как он узнал, …", где jakin "узнать" – глагол непреобразующего действия, но требует эргативного падежа, ср. абс. п. hura "он; его"). Кроме того, во многих языках существуют глаголы, безразличные к подобным противопоставлениям, т.е. употребляющиеся как в абсолютной, так и в эргативной конструкциях, например, авар. бекана "разбить(ся)" (Истакан бекана "Стакан разбился/разбит" и Вацас истакан бекана "Брат разбил стакан") или баск. hil "убить; умереть" (Hura hil da "Он умер" и Hark hura hil du "Он его убил"). Вероятно, с этим связано деление эргативных языков на языки с лабильной и стабильной структурой. В первом случае реальный субъект получает эргативное оформление только при наличии прямого объекта, глагол же получает оформление как "переходный" (если такое оформление возможно в языке): кабардин. Фыз-ым джанэ-р е-ды "Женщина рубашку шьет" при Фыз-ыр ма-дэ "Женщина шьет (занимается шитьем)"; такая же ситуация, например, в аварском. В языках со стабильной структурой (типа баскского и табасаранского) агенс получает эргативное оформление при семантически агентивном глаголе, даже если во фразе нет прямого дополнения, ср. приводившийся выше пример из баскского Hark jakin duenez. Высказывалось предположение, что при развитии лабильная структура сменяется стабильной. Действительно, стабильная структура отражает грамматикализацию противопоставления агентивных и фактитивных глаголов.

Актантно-предикативные отношения на уровне синтаксиса отмечены противопоставлением эргативной и абсолютной конструкций (типично тж. наличие дативной и некоторых других конструкций, но они встречаются и в номинативных языках), где маркированной является роль субъекта агентивного глагола (субъект действия в отличие от субъекта состояния, наступившего в результате действия, по терминологии И.М. Дьяконова). На уровне морфологии это отражается как оппозиция эргативного и абсолютного падежей в именной системе и эргативного и абсолютного рядов личного спряжения в глагольной системе. В некоторых языках (например, абхазском, абазинском) отсутствует склонение, однако ряды глагольных согласовательных аффиксов однозначно сигнализируют об эргативной системе: абх. Д-цеит "Он ушел" и Ды-р-беит "Его они увидели". Не последнюю роль в этом случае играет фиксированный порядок слов. Но если в языке отсутствует личноглагольное согласование, как в некоторых австралийских и папуасских, например, северохальмахерских, точная интерпретация структуры бывает затруднена: см. выше о тибетском, тайских и далее, а тж. о прономинативных. Такие языки теоретически и практически удобнее квалифицировать как нейтральные эргативнонаправленные: папус. галела O tahu ta (из to a) aka "Я строю дом" (здесь OSV) и с валентностной формой, ориентированной на роль пациенса O tahu to mi g-aka "Я строю ей дом".

В ЭЯ, как правило, отсутствует пассив (семантическое обоснование см. [Климов, 1973 и др. работы]), что, впрочем, не является сильным аргументом в пользу оценки языка как эргативного: во многих номинативных языках нет пассива (дравидийские). Аналогами пассивной конструкции могут считаться стативные конструкции типа баск. Etxeak saltzen dira "Дома продаются" (ср. Jabeek etxeak saltzen dituzte "Владельцы продают дома"); в баскском при большой необходимости возможно выражение реального субъекта с помощью инструменталиса или аблатива, но это нетипично для ЭЯ. Стандартный порядок слов в ЭЯ – "(агентив) – фактитив – предикатив" (SOV) – можно объяснить единством группы "фактитив – предикатив", которая обозначает, что "с кем-то или чем-то что-то происходит". Агентивное имя здесь, строго говоря, является второстепенным членом предложения (ср. пример из аварского (Вацас) истакан бекана выше). В языках со стабильной эргативной структурой ожидается более свободный порядок слов, потому что главным именным членом в них становится подлежащее (в эргативном или абсолютном падеже); это подтверждается данными, например, баскского и некоторых дагестанских.

Если принять во внимание формальную сторону этих языков, то окажется, что большинство из них – агглютинативные. Некоторые индейские, папуасские и австралийские еще сохраняют отдельные черты основоизолирующего состояния. Наиболее развитыми в этом отношении являются профлективные (агглютинативно-флективные) дагестанские (аблаут, многочисленные правила образования форм) и флективные нахские (см. главу "Флективные языки").

Подводя итог, можно сказать, что ЭЯ представляют самостоятельную ветвь развития. Ее начало – нейтральные изолирующие и основоизолирующие языки с эргативной интенцией (например, тибетский, самоа). При установлении агглютинации ветвь распадается на две ветви: собственно эргативную и прономинативную. Эргативными могут считаться только языки, характеризующиеся перечисленными выше признаками. В основном это агглютинативные языки, но существуют также агглютинативно-флективные и флективные эргативные языки.

2.6. Эргативно-номинативный строй

Необходимо проанализировать внутреннюю структуру ряда языков, ранее считавшихся эргативными, и выделить на их основе новый тип в стадиальной типологической классификации языков.

Согласно принципам контенсивной типологии, структура предложения должна находить отражение и в словах, составляющих фразу. Иными словами, эргативность, например, должна проявляться и на синтаксическом, и на морфологическом уровнях, ср. в аварском языке: истакан бекана “Стакан разбился” и Вацас истакан бекана “Брат стакан разбил”, где глагол б-екана согласуется с фактитивным именем (истакан), а имя, обозначающее производителя действия (вац “брат”), оформлено эргативным падежом. Однако генетически обособленный язык бурушаски, к примеру, оценивается в работах Климова как эргативный, несмотря на то, что глагольная и частично именная морфология в нем явно номинативна: подлежащее при переходном глаголе лишь при трех прошедших временах переходного глагола оформляется эргативным падежом; в спряжении противопоставлены не эргативный и абсолютный ряды согласовательных аффиксов, а субъектный и объектный, например Ja ūng guyecam “Я тебя увидел”, где префикс gu- согласуется с ūng “ты; тебя”, а окончание -am – с ja “я (эрг.)”. Для сравнения можно привести примеры с непереходными глаголами: je walam “Я упал”, je γulam “Я сгорел”, где это же окончание -am согласуется с местоимением уже в абсолютном падеже (je). Таким образом, если на синтаксическом уровне бурушаски частично отражает эргативный строй, то на уровне глагольной морфологии это номинативный язык.

Подобная структура обнаруживается и в языке невари (китайско-тибетская семья). По свидетельству Н.И. Королева, он “относится к языкам эргативной типологии: подлежащее-субъект при переходном глаголе в любом времени и наклонении принимает показатель агенса (эргатива), но глагол сохраняет субъектное спряжение, как и непереходный” [Лингвистический, 1990]. Аналогичная структура в удинском языке (лезгинская группа дагестанской семьи), принципиальное отличие этих языков в том, что в невари более бедная морфология. Спряжение удинских непереходных глаголов: бу-з “я есть”, бу-н “ты есть”, переходных беса-з “я делаю”, беса-н “ты делаешь”.

Чукотско-камчатские и эскимосско-алеутские языки, оцениваемые в работах лингвистов как эргативные, тоже обнаруживают общность структуры с названными языками. В частности, эргативный строй в них вообще представлен непоследовательно (ср. конструкции с прямым дополнением в творительном падеже), а в системе спряжения субъектные аффиксы при непереходных глаголах противопоставлены субъектно-объектным при переходных. Примеры из чукотского: Тумг-ыт егтел-гъэт “Товарищи спаслись”, Тумг-ыт эна-нтыват-гъат купрэ-тэ “Товарищи поставили сеть”. Второе предложение можно представить и в виде инкорпорационного комплекса (Тумг-ыт копра-нтыват-гъат), и в виде эргативной конструкции (Тумг-э на-нтыват-ын купрэ-н). Показателем 1-го лица ед. числа и в переходных, и в непереходных глаголах служит префикс ты-, напр. ты-льу-ркын-ыгыт “я вижу тебя” и ты-льу-ркын “я вижу его” при ты-чейв-ы-ркын “я иду”. В ительменском языке т. наз. абсолютная конструкция (где подлежащее и прямое дополнение оформляются абсолютным, или именительным падежом) преобладает над эргативной и номинативной. Эргативный и абсолютный падежи этих языков не совсем совпадают по функциям с соответствующими падежами эргативных языков; они отражают актуальное членение предложения.

Подобные структурные черты содержат еще несколько языков, в частности, баскский, табасаранский, полинезийские и кетский. В баскском языке в прошедшем времени наряду с эргативной системой спряжения (абсолютный и эргативный ряды аффиксов) существует и номинативная (только при объекте в 3 лице). В ней показатели реального субъекта обслуживаются аффиксами абсолютной серии, напр. Nik hura jakin nuen “Я его узнал” наряду с полностью эргативным построением Hark ni jakin nindun “Он меня узнал”. В табасаранском классное спряжение организовано по эргативной схеме (классные префиксы согласуются с фактитивным именем), а лично-числовые суффиксы согласуются только с подлежащим, напр. Узу жа-р-гъура-за “Я бегу”, КIари жа-б-гъура-0 “Теленок бежит”, КIарар жа-р-гъура-0 “Телята бегут” (непереходный глагол), Узу уьл у-б-жура-за “Я пеку хлеб” и Бабу уьлер у-р-жура-0 “Бабушка печет хлебы” (переходный глагол). Кроме того, есть пассивный ряд аффиксов (ср. Узу йикIура-за “Я убиваю” и Узу йикIура-зу “Меня убивают”). аналог пассивного спряжения есть и в баскском (ср. saltzen dituzte “они их продают” и saltzen dira “они продаются”). Именная морфология ориентирована на эргативную систему, так как подлежащее при переходном сказуемом всегда оформлено эргативным падежом. По всей видимости, эти два языка являются переходными от эргативной стадии к эргативно-номинативной. Полинезийские языки по структуре сходны с невари, но, поскольку в них более бедная морфология, их более корректным было бы отнести к основоизолирующему типу с прономинативной направленностью. Номинативный кетский язык содержит в себе ряд черт (например, один эргативный ряд спряжения и семь номинативных), которые позволяют предполагать для него прономинативное и, далее, эргативное прошлое.

Из картвельских языков только чанский (лазский) относится к собственно прономинативному типу (его характерные черты – номинативное спряжение при эргативном оформлении фразы и наличие пассивного залога), остальные (грузинский, мегрельский и сванский) – номинативные с рудиментами прономинативного состояния (в них фраза оформляется по эргативному принципу только при настоящем времени глагола).

Таким образом, детальное исследование реальных языковых данных позволяет выделить тип, не выделявшийся ранее (хотя у Г.А. Климова есть отдельные указания на специфику таких языков). Тип можно назвать эргативно-номинативным, или прономинативным, так как в этом типе отчетливо видна номинативизация структуры. Он включает языки бурушаски, невари, чукотско-камчатские и эскимосско-алеутские, удинский и лазский. Возможно, в дальнейшем удастся найти и другие прономинативные языки.

Предварительные заключения о структурных характеристиках этого типа таковы. Общая морфологическая система таких языков обнаруживает тенденцию к усилению флективности (фузия, кумуляция, омосемия и др.). Именная морфология полностью или частично ориентирована на передачу не субъектно-объектных отношений, а отношений агентива (производителя действия) и фактитива (носителя действия), что характерно для эргативных языков, тогда как глагольная система отражает номинативную модель (передача субъектно-объектных отношений, при которых субъектный ряд аффиксов противопоставлен объектному или сложному субъектно-объектному). Фреквенталией прономинативных языков является наличие притяжательных аффиксов в системе имени (бурушаски a-ring “моя рука”, mu-ring “ее рука”). В одних языках есть только согласование с подлежащим, в других также и с прямым дополнением (факультативно или облигаторно). В ряде прономинативных языков притяжательные аффиксы имен формально совпадают со многими аффиксами глагольного спряжения, что в свое время давало основание И.И. Мещанинову выделять особую посессивную стадию, предшествующую эргативной. Общая структура предложения ориентирована на эргативный строй, хотя нередки существенные отклонения в сторону номинативности (напр., в алеутском или в бурушаски). В пользу движения к номинативному состоянию также свидетельствует развитость систем падежей – показателей синтаксических функций в названных языках (датив, инструменталис, генитив и т.п.). В словообразовании нужно отметить бедность именной деривации и богатство глагольной. По всей видимости, прономинативные языки развиваются из эргативных (ср. баскский и табасаранский языки), но не всегда (ср. данные неварского и полинезийских). Следующей стадией развития для прономинативных языков является номинативная, ср. ительменский, лазский, кетский и бурушаски. Тип нельзя считать полностью переходным, так как отдельные языки, по всей видимости, развиваются не из собственно эргативного (агглютинативного) состояния. Так, для невари, если судить по данным его морфологического развития, предшествующей стадией являлась основоизолирующая с эргативной направленностью.

Таким образом, стадиальная типологическая классификация языков принимает следующий вид. Первоначальными стадиями развития языка являются нейтральные изолирующая и основоизолирующая, обязательные для любого пути развития. В основоизолирующей появляется направленность к одной из “конкретных” типологических структур – активной, эргативной или номинативной. Далее следует ряд агглютинативных стадий. Активность может развиваться в эргативную (напр. в абхазо-адыгских языках) или в номинативную (в картвельских) типологию.

Прономинативные языки, отражающие эргативный строй в системе имени и номинативный в системе глагола, развиваются из собственно эргативных или основоизолирующих языков с эргативной направленностью. Продолжением прономинативного состояния, по всей видимости, является номинативное – в агглютинативном варианте, затем в профлективных (агглютинативно-флективных) и собственно флективных языках.

2.7. Номинативный строй

Класс номинативных (аккузативных) языков (НЯ) по объему сравним только с эргативным и включает наибольшее число представителей.

В среде агглютинативных языков НЯ являются алтайские (включая японский, корейский, нивхский), ряд уральских (пермские, волжские, обско-угорские и юкагирский), филиппинские, хокальтекские (помо, диегеньо), ритванские, языки кечуа и аймара, отомангские и некоторые другие индейские, в Австралии – гр. танга и нгаярда (семья пама-нюнга), в Африке – языки банту, часть западно-атлантических (например, фула), сахарские и нилотские, с оговорками – койсанские.

Профлективные НЯ представлены картвельскими, частью дравидийских, афразийских и уральских (венгерский, прибалтийско-финские и самодийские). О флективных НЯ – см. отдельную главу.

На периферии НЯ располагаются кетский, тораджские и южносулавесийские с элементами эргативности в глаголе. Номинативную направленность обнаруживают, во-первых, такие языки нейтрального строя, как китайский с дунганским, тайские, мяо-яо, некоторые аустроазиатские и австронезийские, во-вторых, прономинативные языки (бурушаски, невари, чукотско-камчатские, эскимосско-алеутские, лазский и удинский), в-третьих, эргативные нахско-дагестанские и баскский.

Особо нужно сказать о НЯ регрессивного развития: к ним относится большинство современных индоевропейских, в том числе профлективные болгарский с македонским, романские, агглютинативные германские (например, английский, шведский), индоиранские, армянский. Ряд языков – с элементами эргативности, например, литературный хинди, пашто и другие. Креольские языки на и.-е. основе можно отнести к нейтральному типу.

Семантической детерминантой (доминантной характеристикой) разных уровней номинативной системы является "ориентированность… на передачу отношений между семантическими ролями субъекта и объекта" [Климов, 1983], что отличает НЯ от активных и эргативных. На лексическом уровне это проявляется как противопоставление переходных и непереходных глаголов; классное распределение имен лабильно и не всегда выражено.

Синтаксическая импликация – единая номинативная конструкция предложения, выступающая в нескольких разновидностях в зависимости от той синтаксической функции, из которой имя возводится в ранг подлежащего (т. е. с каким актантом согласуется глагол), ср. англ. I gave him this magazine "Я дал ему этот журнал" – This magazine was given him by me "Этот журнал был дан ему мной" – He was given this magazine by me "Он тот, кому был дан журнал мной". Но если в английском языке это связано с интеграцией ролей прямого и непрямого дополнений, то в филиппинских для каждой роли есть особая форма и конструкция: тагальск. Magbibigay ang babae ng bigas sa bata "Женщина (ang babae, подлежащее) даст (magbibigay) рис детям"Ibibigay ng babae ang bigas sa bata "Рис будет дан женщиной детям" – Bibigyan ng babae ng bigas ang bata "Дети – те, кому женщина даст рис". В "стандартной" пассивной конструкции спецификой НЯ является возможность выражения реального субъекта: япон. Карэ ва оджисан ни содатэ-рарэ-та "Он воспитывался дядей", санскр. инструменталис, латинский аблатив и др. Источником формирования пассивного залога являются стативные, аффективные, возвратные и иные формы. Другая синтаксическая импликация – дифференциация ролей прямого и непрямого дополнений. В отношении порядка слов НЯ демонстрируют большое разнообразие (в отличие от эргативных и активных). Наиболее типичные последовательности – SVO, SOV и VOS.

В морфологии глагола структурная характеристика НЯ – формы для согласования сказуемого с подлежащим. В языках с полиперсонным спряжением согласование может также проводиться с прямым дополнением (ср. мокша кундазе "он его поймал", суахили ni-na-m-ona "я его вижу"), реже с непрямым дополнением (грузин. Ис у-цмендс да-с пэхсацмлэбс "Он (ей-) чистит сестре обувь"). Помимо типа спряжения и категории залога, для глагола НЯ типичны категории времени, валентности, возвратности, взаимности, каузативности. Если для нейтральных и активных языков более характерен вид, чем время, то для НЯ – наоборот. Валентность в узком смысле – это морфологическая возможность возводить в ранг прямого дополнения иные актанты, ср. рус. писать о чем-либо – описывать что-либо, платить за что-либо – оплачивать что-либо. Возвратность (рус. мыть – мыться, фула loota – lootoo то же) и взаимность (япон. ханас-у "говорить" – ханаш-иау "разговаривать друг с другом") формируются в НЯ, поскольку являются двумя дополнительными способами выражения субъектно-объектных отношений; каузативность встречается и в прочих языковых типах.

Для морфологии имени характерно противопоставление именительного и винительного падежей (при наличии склонения); преимущественно с номинативной системой соотносятся родительный, дательный и творительный, а также трансформатив ("превратительный" падеж, ср. япон. Карэ ва гакусэй ни натта "Он стал студентом"). В зависимости от происхождения НЯ источником формирования номинатива может быть эргативный, абсолютный, активный падеж или основная форма имени; источником формирования аккузатива – абсолютив, инактив, датив, генитив либо партитив. Часто функции падежей совмещаются в одной формальной парадигматической единице: японский датив-трансформатив-локатив, грузинский датив-аккузатив.

Несмотря на такое количество общих характеризующих черт, НЯ достаточно неоднородны, и в их составе можно выделить ряд подтипов. В зависимости от "типологического происхождения" НЯ (из эргативного и прономинативного состояния, активного и нейтрального) прослеживается несколько ветвей развития, конечной реализацией которых и являются конкретные подтипы.

По структурным особенностям четко противопоставлены основной (стандартный) и классный подтип. Языки с полиперсонным спряжением (грузинский, мокша и др.) нецелесообразно выделять в особый подтип, потому что такое спряжение не определяет практически никаких других структурных черт. В особую группу (подтип) можно выделить НЯ с эргативными элементами в системе спряжения – кетский, тораджские (баре'э, ледо, кулави и другие) и южносулавесийские (бугийский, макасарский). Примеры из бугийского: lolo-i "он молод", makk-ita-i "он видит", mu-ita-i "ты видишь его".

Обе субклассификации пересекаются, так как различное происхождение определяет различные структурные особенности. Кроме того, некоторые языки (например, фула) входят сразу в несколько подтипов.

Следует особо остановиться на рассмотрении двух таксономических единиц – классном подтипе и подтипе с "наследственными" чертами нейтрального основоизолирующего строя, поскольку они обнаруживают яркие структурные особенности, выделяющие их среди других НЯ. Оба подтипа встречаются в основном среди агглютинативных языков, хотя языки фула, корейский и другие содержат и флективные черты.

Классный подтип включает языки банту, ряд западноатлантических (например, фула) и койсанские. Языки с классными системами встречаются, кроме номинативных, в нейтральных языках (гр. бане), активных (эяк семьи на-дене), эргативных (ряд дагестанских и папуасских) и прономинативных (бурушаски). Особенность классного подтипа НЯ – эксплицитное выражение классов в системе имени, что определяет специфику этих языков. Можно сказать, что эксплицитная система именных классов в НЯ является структурной доминантой второго порядка (т.е. доминантой на уровне подтипа).

Морфологические особенности этого подтипа: наличие развернутых классных систем в имени и (зависимых) в глаголе, местоимениях, числительных, прилагательных; категория класса пересекается с категорией числа (в банту "класс людей" в ед. ч. m-, во мн. ч. ba-/wa-). Классная система в имени обусловливает отсутствие склонения, что объясняется двумя закономерностями (фреквенталиями) агглютинативных языков. Согласно первой, все именные аффиксы этих языков располагаются с одной стороны от корня (либо еще как конфиксы); исключение – аффиксы определительной семантики (притяжательные, указательные). Таким образом, падежные аффиксы в банту должны были бы быть префиксами, в фула – суффиксами (как классно-числовые аффиксы). Этому препятствует вторая закономерность, согласно которой, при развернутых парадигмах формообразовательных аффиксов типа классов и наклонений собственно реляционные аффиксы (падежа, лица-числа) не развиваются; этим также объясняется, например, отсутствие личного спряжения в корейском и нивхском. Исключение из этой закономерности – реляционные аффиксы обстоятельственной семантики (например, локативные, деепричастные). Обе закономерности подтверждаются на материале всех агглютинативных языков; указанные исключения объясняются с помощью универсалий, связанных с порядком слов. Развитая глагольная морфология позволяет выражать аналоги падежных и предложных отношений валентностными формами: фула 'Be wowliri juu'be "Они разговаривали жестами" (инструментальность), Men immanii saare "Мы поехали в город" (директивность).

Отсутствие склонения определяет значимость порядка слов (ср. в фула закрепленный S – V – IO – DO при NA) и частиц – показателей синтаксической функции имени, например Ngamono Nzua "Я видел Нзуа (Джона)" и Nzua amumono kwa mene "Нзуа был увиден мной" (язык кимбунду, гр. банту). Другая черта синтаксиса этого подтипа – классно-числовое (иногда пересекающееся с лично-числовым) согласование не только в предикативной синтагме, но и в атрибутивной (одна из флективных черт этих языков): суахили mtu mdogo "маленький человек" (порядок слов NA), watu wadogo "маленькие люди", ndege ndogo "маленькая птица".

В остальном языки классного подтипа повторяют характеристики основной части НЯ (например, пассивная диатеза). В языке фула видна постепенная утрата характеристик классного подтипа (что касается согласования). Койсанские языки (Южная Африка), в которых сформировалась не классная, а родовая система, в семантическом и в большой степени в структурном отношении находятся на периферии классного подтипа.

Подтип, в структурном плане являющийся непосредственным продолжением нейтральной основоизолирующей стадии, можно назвать японско-корейским подтипом, потому что эти два языка отражают наиболее типичные особенности языков этого подтипа.

Японско-корейский подтип включает языки филиппинской группы (тагальский, илокано, бикольский, бисайские и др.), японский, корейский, нивхский, ряд западноатлантических (например, фула), микронезийские (науру, кирибати, трук, маршалльский, волеаи, каролинские и др.) и койсанские (бушменские и готтентотские). Последние две группы точнее было бы определить не как агглютинативные, а как переходные от основоизоляции к агглютинации, причем в формальной структуре преобладают черты основоизоляции, тогда как содержательная сторона показывает отчетливое номинативное развитие.

Фонология этих языков характеризуется довольно простым консонантизмом (исключения – нивхский и африканские). Во всех языках подтипа тон отсутствует или утрачивает фонологическую значимость; доминирует ударение.

Уровень развития морфонологии и морфемики соотносим с уровнем активных языков, которые являются структурным продолжением нейтрального строя. Однако уровни развития морфологии имени и глагола в этих языках различны. Морфология имени отражает основоизолирующий строй с движением к агглютинации. Типичные для номинативного строя синтаксические роли имен маркируются приименными частицами, в некоторых языках приближающихся к статусу агглютинативных аффиксов:

Тагальский

Японский

Корейский

Нивхский

Перевод

ang babae

онна (ва, га)

несонъ (ын, и)

умгу

женщина

ng babae

онна о

несонъ-ыл

умгу-х

женщину

...-ng babae

онна но

несонъ-ый

умгу-...

женщины

sa babae

онна ни

несонъ-е

умгу-х

женщине

(ng babae)

онна дэ

несонъ-ыро

умгу-гир

женщиной

В готтентотском языке нама те же значения: kxoes i (им. п.), kxoes a (вин. п.); генитивная конструкция образуется частицей di и порядком слов NA (аналогично – в тагальском). В языке фула отсутствие склонения морфологически обусловлено наличием развернутой классной парадигмы (от 20 единиц по диалектам). Роли подлежащего, дополнений и "генитивного" определения маркируются порядком слов и валентностными формами глагола; личные же местоимения 1 и 2 лиц, не обремененные классными показателями, имеют формы именительного, винительного и дательно-родительного падежей. В микронезийских языках большую роль играет порядок слов (SVO); прямой объект либо маркируется особо (язык понапе I pahn doakoa mwahmw-o "Я буду лучить рыбу"), либо инкорпорируется в комплекс сказуемого (схожее явление в нивхском языке): понапе I pahn doko-mwomw-ier "Я закончу лучить рыбу". Атрибутивные отношения имен передаются конструкцией, близкой к изафетной (в тюркских и иранских языках), когда показателем связи оформляется не определение, а определяемое (язык трук maas "глаз" – mesen yiik "глаз рыбы", мокил maj – mijen mwumwwo то же, науру emee – meen iio то же); похожее явление в филиппинских языках. Категории числа в имени в языках подтипа выражается факультативно.

Прилагательные в индоевропейском понимании отсутствуют или есть в незначительном количестве (фула). Их роль выполняет подкласс непереходных глаголов (морфологически обособленный только в японском: ака-и "быть красным; красный", нэму-и "быть сонным; сонный; хотеть(ся) спать", ср. нэмуру "спать"), которые могут употребляться как в предикативной, так и в атрибутивной функциях. В филиппинских и японском эти функции обслуживает единая форма: япон. Хана ва акаи "Цветок красный" – акаи хана "красный цветок". Так же образуются "синтаксические причастия" от любых глаголов. В прочих языках японско-корейского подтипа в атрибутивной функции выступают только особые (причастные) формы: корейск. Тэк и нылкта "Хозяин стар" и нылгын тэк "старый хозяин". В микронезийских языках атрибутивные формы образуются при помощи редупликации. В фула и японском формируется класс собственно прилагательных.

В нумеративной синтагме в большинстве языков употребляются классификаторы или их аналоги (изоглосса с нейтральным строем): япон. Сан-нин но гакусэй "3 студента" и т.п.

Если имя в языках японско-корейского подтипа способно употребляться в форме чистой основы (и даже корня), то минимальную структуру предикативной единицы основа составляет лишь в тех языках, которые сохраняют большинство основоизолирующих черт (койсанские, микронезийские); в большинстве же языков ее минимальную структуру составляют основа плюс формообразовательный аффикс – носитель предикативного значения: в японском – временной или деепричастный, в корейском – статив, в филиппинских – залого-временной, в фула – залого-видовой. Нивхский язык занимает промежуточное положение, т. к. стативный формант -д' индикатива употребляется в большинстве случаев, но не обязательно (ср. аффективное употребление). В этом отношении койсанские и микронезийские языки еще соотносимы с основоизолирующими языками (например, полинезийскими). В большинстве языков формообразовательная система очень развита. Пассивная диатеза присутствует не во всех языках. В фула в пассивной конструкции не выражается реальный субъект, что связано с происхождением пассивного спряжения.

Наконец, характернейшей особенностью языков этого подтипа является отсутствие (или начало формирования) личноглагольного спряжения. В филиппинских языках морфологически выражается число, но непоследовательно (в имени число выражается аналитически и также факультативно), а приглагольные личные энклитики употребляются только по необходимости. Видимое (кажущееся) исключение составляет язык фула; но в нем субститутом спряжения является употребление приглагольных субъектных местоимений: в перфекте mi lootii "я вымыл", a lootii "ты вымыл", в аористе же наряду с mi looti и a looti есть формы lootumi "я помыл", lootu'daa "ты помыл" (здесь дублирующие личные местоимения не употребляются), но o looti "он помыл". Таким образом, фула не составляет особого исключения в этом отношении.

Особенности синтаксиса. Связь слов в словосочетаниях использует средства, типичные как для изолирующих и основоизолирующих (т.е. нейтральных) языков (порядок слов, служебные слова), так и для агглютинативных (аффиксация). Связь частей сложного предложения осуществляется при помощи союзов и глагольных форм (как в большинстве агглютинативных языков); кроме того, распространено бессоюзие, как в изолирующих и основоизолирующих языках.

В целом наиболее архаичной (т.е. близкой к основоизолирующей) структурой обладают койсанские и микронезийские языки, а наиболее развитой (максимально агглютинативной с чертами флективизма) – корейский, нивхский и фула. Архетипом для такого развития можно считать структуру таких языков, как ровиана (океанийская гр.) или полинезийские маори и язык острова Пасхи, а продолжением этой ветви развития – агглютинативные номинативные языки основного подтипа, например, алтайские (со сформировавшимся глагольным спряжением, обособлением прилагательных как части речи, оформлением агглютинативной падежной парадигмы). Внешне на языки японско-корейского подтипа похожи монгольский (халха) и тюркский саларский. Но саларский является результатом регрессивного развития (утрата спряжения, унификация склонения), а монгольский язык уже утерял многие характеристики японско-корейского подтипа; единственная черта, сближающая его с ними – отсутствие личноглагольного спряжения. Можно высказать предположение, что типологической схемой японско-корейского подтипа агглютинативных номинативных языков характеризовался ностратический праязык.

Таким образом, номинативные языки при большом количестве общих типологических характеристик все-таки неоднородны. Во-первых, НЯ могут быть агглютинативными, профлективными и флективными. Номинативная структура в разных условиях может являться результатом развития нейтрального и, предположительно, активного, эргативного и прономинативного строя. Наряду со стандартным состоянием НЯ выделяются (в основном в пределах агглютинативных языков) классный и японско-корейский подтипы, обладающие яркими структурными особенностями, и ряд других подтипов. Японско-корейский подтип показывает развитие НЯ от нейтральной основоизолирующей стадии с номинативной интенцией в сторону стандартного состояния агглютинативных НЯ. Классный подтип показывает другую ветвь развития, параллельную основной.

 

Глава 3. Стадиальная типология

3.1. Классификация: общая картина языкового развития

Критерий выделения языковых типов в пределах стадиальной типологической классификации языков (СТК) – тип актантно-предикативных отношений, его морфологическое выражение в слове и во фразе, морфологическое и синтаксическое оформление имплицируемых и сопутствующих категорий.

С понятием актантно-предикативных отношений связано понятие языкового состояния: номинативного, эргативного или смешанного. Языковое состояние полностью (на всех уровнях) воплощается в основном в языках с развитой морфологией, от агглютинативных до флективных, но иногда и среди основоизолирующих, например, в некоторых полинезийских. Изолирующие и основоизолирующие языки ввиду слабой развитости морфологии в основном нейтральны в аспекте актантно-предикативных отношений, и можно говорить лишь о номинативной или эргативной интенциях, в разной степени выраженных.

Разделение в пределах нейтральной типологии языков на изолирующие и основоизолирующие нечетко, так как есть изолирующие языки, широко использующие присловные частицы (которые иногда трудно отграничить от аффиксов) и тем самым приближающиеся к основоизолирующим (лоло-бирманские, манде). Основной критерий отличия основоизолирующих языков от изолирующих – облигаторное употребление ряда аффиксов и наличие некоторых видов сандхи (и, как следствие, наличие вариантов некоторых аффиксов, ср. индонезийские и мальгашский). В то же время есть основоизолирующие языки (волоф, манипурский), приближающиеся к агглютинативному состоянию. Почти во всех этих языках на движение к одному из контенсивных состояний указывает только отдельные черты структуры: порядок слов (SVO в китайском, вьетнамском, йоруба, волоф с номинативной интенцией, SOV в тибетском и манипурском с эргативной интенцией), приименные частицы – показатели синтаксической функции (ПСФ) – в лоло-бирманских, манипурском и др., пассивная диатеза как признак номинативного строя (китайский, индонезийско-яванские, полинезийские и другие). В некоторых полинезийских языках ПСФ в сочетании с субститутом спряжения явно указывают на прономинативный строй (тонга, самоа).

При становлении агглютинации номинативная интенция воплощается как номинативное состояние, а эргативная интенция как эргативное и прономинативное состояние (в зависимости от глагольной морфологии).

Эргативность проявляется как лабильная или стабильная, что не зависит от степени развития морфологии. Типичны небольшие классные системы, где проводится различие по полу, одушевленности-неодушевленности (шумерский, абхазо-адыгские и др.). В агглютинативных эргативных языках выделяется подтип активных языков (сиу, тупи-гуарани), где выбор морфологических средств зависит от семантики глагола. Профлективные (большинство дагестанских) и флективные (нахские) языки представлены стандартным состоянием с развитыми падежными парадигмами.

Прономинативные языки встречаются среди агглютинативных (невари, чукотско-камчатские) и профлективных (бурушаски, лазский). Для многих из них характерно полиперсонное спряжение.

Номинативные языки наиболее многочисленны; агглютинативные номинативные представлены наибольшим количеством подтипов: стандартный (алтайские, мунда, кечумара), т. наз. японско-корейский jk (филиппинские, японский, корейский, фула, нивхский), классный cl (банту, западно-атлантические, некоторые кордофанские), активный act (на-дене, галф, ирокуа-каддо, эламский, вероятно, ранний индоевропейский праязык), инкорпорационный inc (на-дене, юто-ацтекские); некоторые языки входят сразу в несколько подтипов. При развитии флективных черт различия между подтипами стираются (чем объясняется, например, известная периферийность фула во всех подтипах, которые он представляет – jk, cl и отчасти act), поэтому профлективные (картвельские, дравидийские, прибалтийско-финские, отомангские, самодийские) и флективные (часть индоевропейских, саамский и ряд семитских) более дробно не классифицируются.

Таким образом, СТК включает 10 основных типов (нейтральные изолирующий 1neu и основоизолирующий 2neu, эргативные агглютинативный 3erg, профлективный 4erg и флективный 5erg, прономинативные агглютинативный 3pro и профлективный 4pro, номинативные агглютинативный 3nom, профлективный 4nom и флективный 5nom), большинство из которых представлено несколькими подтипами.

Морфол.

Изол.

Осн.-изолир.

Аггл.

Профлект.

Флект.

Контенс.

Эргативн.

   

3erg

4erg

5erg

Прономин.

   

3pro

4pro

 

Нейтр.

1neu

2neu

     

Номинат.

   

3nom

4nom

5nom

Существует также возможность регрессивного развития языков, о чем речь пойдет позже.

Следует также в двух словах сказать о связи СТК с ареалистикой и сравнительно-историческим языкознанием.

Обращает на себя внимание тот факт, что довольно большие ареалы языков объединены сходной типологией: нейтральные языки в Китае и прилежащих странах; чем дальше от Китая, тем ближе к основоизоляции и агглютинации; в основном номинативные языки в Европе и преимущественно эргативные и прономинативные на Кавказе; преимущественно эргативные агглютинативные или основоизолирующие эргативнонаправленные языки австралийцев и папуасов; среди африканских языков наибольшее число основоизолирующих и изолирующих с тенденцией к 3nom, часто с эксплицитными классными системами в имени; наибольшее распространение в Африке – языки типа 3nom с движением к 4nom (фула, банту, сахарские и нилотские); среди индейских языков наиболее распространены 3nom со слабо развитой именной морфологией; языки активного подтипа (3nom act) встречаются преимущественно среди индейских.

Естественно, что родственные языки объединяются и сходной типологией и своими типологическими особенностями (ср. совмещение эргативного и номинативного начал во многих австронезийских языках). Этот факт помогает реконструкции праязыков. Так, для индоевропейского праязыка можно предполагать характеристики активного подтипа (3nom act), для ностратического – характеристики японско-корейского, т. е. 3nom jk.

3.2. Регрессивное развитие языков

Ниже рассматривается проблема типологической интерпретации языков так называемого регрессивного развития – РР (термин условный). Основная тенденция их развития – аналитизация структуры (в отличие от линии прогрессивного развития, о которой говорилось выше). Крайней точкой такого изменения является полная утрата маркеров актантно-предикативных отношений.

С полной уверенностью РР можно постулировать лишь для части индоевропейских языков (большинство германских, все романские, болгарский и македонский, индоиранские языки нового и в меньшей степени среднего периодов, дардские и нуристанские, армянский, кельтские, креольские) и для некоторых семитских. С меньшей степенью уверенности как о языках РР можно говорить о других афразийских. Менее явно такое развитие происходило в некоторых африканских языках типа волоф (утрата системы именных классов) и в части тибето-бирманских, возможно, и в других сино-тибетских (ср. о реконструированных морфемах в китайском языке [Яхонтов, 1965]). Для указанных семитских и индоевропейских языков РР подтверждается наличием праязыка (иногда реконструированного) с более флективной морфологией.

Конкретные проявления аналитизма как основной тенденции РР сводятся к следующему.

Типы склонения и спряжения унифицируются: так, в иранских языках, как правило, только один тип спряжения (тадж. -ам, -и, -(ад); -эм, -эд/-этон, -анд), в армянском – два, причем различия касаются только образования аориста и неличных форм (грэл “писать” и кардал “читать”, грэцхи “я написал” и кардацхи “я прочитал”, но грум эм “я пишу” и кардум эм “я читаю”). Нередко парадигмы словоизменения полностью или почти полностью исчезают: швед. jag studerar “я учусь”, du studerar “ты учишься” и так далее, ср. отсутствие падежей и лично-согласовательных форм в африкаанс и (с оговорками) в английском, отсутствие склонения почти во всех романских.

С такими тенденциями связана утрата согласования в атрибутивной синтагме (особенно по падежам): цыг. рус. диал. барэ ромэстыр “от большого цыгана”, барэ ромнякэ “большой цыганке”, барэ ромэндэ “у больших цыган” (однако в левобережном украинском диалекте цыганского языка есть такое согласование, что вообще-то нехарактерно для агглютинативных языков, ср. те же формы барэстар ромэстар, баряти ромняти, барэндэ ромэндэ).

В целом в аффиксах развивается агглютинация. Нерегулярное образование основ и форм – рудименты былого флективного состояния, свидетельство РР: хинди дэна: “давать” – дия: (вместо *дэта:) “данный”, англ. break “ломать” – broken (вместо *breaked) “сломанный”.

Некоторые граммемы (например, числа) употребляются факультативно, как в изолирующих или агглютинативных языках прогрессивного развития: креольск. гаитян. Mwen gen anpil shwal “У меня много лошадей” (букв. “лошадь”).

Многие грамматические категории, прежде выражавшиеся синкретически, теперь получают аналитическое выражение (предлоги и послелоги, частицы и вспомогательные глаголы, порядок слов): падежные отношения в ряде семитских, германских, романских, болгарском и македонском (макед. Донеси лопата “Принеси лопату”, граматика на македонскиот jазик “грамматика македонского языка”); выражение будущего времени во всех славянских и в языках балканского ареала (болг. аз ще чета “я буду читать”), сослагательное наклонение в славянских и германских (идиш Ven ix zol zain a keiser, volt ix a ganc jor gegesn kavene mit broit “Если бы я был царем, я бы весь год ел арбуз с хлебом”), прошедшие времена в романских, германских и чешском. Можно привести еще массу примеров.

Аналитизация морфологии влияет на синтаксис: порядок слов в РР намного более строгий, чем во флективных; ср. обычный для романских SVO (исключение – для объектных форм местоимений: фр. Je t’aime, итал. Ti amo “Я тебя люблю”; то же характерно и для болгарского: Ти обичам то же). Для сравнения – возможности построения фразы во флективных языках: ликийск. Б (милийск.) Me uwe cemijedi waksadi zrqqiti zireimedi kbadasadi “И вот он нападает вместе с воинами, наделенными вассаловыми доблестями” (букв. “И вот он с воинами доблестями нападает наделенными вассаловыми”), лат. mixtura verborum (выражение Квинтилиана) типа Utinam inter errem nuda leones “Пусть бы я блуждала обнаженная среди львов” (букв. “Пусть среди я+блуждала+бы обнаженная львов”) или др.-рус. Славящихъ бо мя рече прославлю “Ибо сказал (он): славящих меня – я прославлю” (гипербатон).

В одних языках есть все или почти все названные признаки, в других – лишь часть. Это говорит о степени аналитизации. Языки с утратой или упрощением склонения и частичной унификацией парадигматики (типа романских, германских, болгарского, македонского, семитских) можно отнести к профлективному типу, поскольку в остальном им свойственны черты флективных языков. Языки же типа армянского и индоиранских явно агглютинативны (обязательно с рудиментарными флективными элементами). Наиболее специфичными являются креольские языки на индоевропейской основе (крио, вес-кос, ток-писин, гаитянский), структура которых позволяет отнести их к изолирующему нейтральному типу (пример из сейшельского: Ler kestyon lendepandans Sesel i ti leve dan Nasyonz-Ini, Larise e Lasin i ti vot wi… “Когда вопрос (о) независимости Сейшел встал в ООН, Россия и Китай голосовали “за””). Это один из примеров смены контенсивного состояния при РР, так как черты номинативности в этих языках утрачены, и креольские языки можно охарактеризовать как нейтральные со слабой номинативной интенцией, которая проявляется в основном на уровне порядка слов в предложении.

Другой пример изменения контенсивного состояния – эргативообразная структура некоторых индоарийских, иранских, дардских и нуристанских языков (в осн. при прошедшем времени: курд. диал. курманджи äwi äz ditьm “он меня увидел”, где глагол ditьm стоит в 1-м лице, а подлежащее äwi – в косвенном (эргативном) падеже; в дардском шина и при настоящем времени). Несмотря на то что по происхождению это пассивная конструкция с использованием причастий и энклитик, вся конструкция формально эквивалентна эргативной. Из-за того, что эргативность семантически не мотивирована (как, например, в чеченском), в ряде языков имеется тенденция к номинативизации структуры: хинди (восточная диалектная зона) Махатма: джи: уско менистар цун лие (вместо Махатма: джи: нэ уско менистар цун лия: по нормам эргативности) “Махатма-джи избрал его (уско) министром” (нэ – маркер эргатива, а глагол лие стоит во множественном числе как форма социальной субординации при согласовании с Махатма: джи:). Еще менее стабильной эргативная конструкция является в бесписьменных северо-западных новоиранских. В диалекте туркменских белуджей она вообще утрачена, тогда как в языке белуджей Пакистана, Афганистана и Ирана сохранилась. Иными словами, эти языки стоят на границе номинативности и эргативности при исконно номинативной структуре. К слову добавить, что во многих эргативообразных языках есть показатели прямого дополнения (раджастхани наи, каи, каhаи, хинди ко, белуджи -(р)а:) и пассивный залог (пашто ка:на:л вукиндъл шу “канал прорыт”), что является типичным именно для номинативных языков.

Таким образом, если магистральной линией развития языков, по-видимому, является прогрессивная, то возможность регрессивного развития тоже нельзя отрицать: эти два пути являются, по всей видимости, равноправными. Однако без прогрессивной линии не было бы регрессивной. Это можно утверждать, используя в качестве доказательства критерий следов предшествующих состояний в языке: в регрессивных языках есть рудиментарные флективные формы; в прогрессивных нет, так как если бы они и были, их можно было бы вскрыть этимологически. Языки РР, хоть и обладают своей спецификой, в целом укладываются в рамки стадиальной типологической классификации языков.

 

Заключение

Морфологический и контенсивный типологические подходы, рассматривающие соответственно формальную и содержательную (семантическую) стороны языковой структуры, следует совмещать при типологическом анализе языков. Выше была аргументирована связь нейтрального и изолирующих языковых состояний; флективные системы могут встречаться только в пределах номинативных и эргативных языков. Очевидно, что оба подхода связаны.

В основу морфологической классификации языков положены формальные характеристики слова: относительное количество аффиксов в системе языка, степень спаянности морфем в слове (от нулевой до максимальной) и семантическая нагруженность аффиксов. Первичными в этом отношении можно считать изолирующие языки; заключительной стадией – флективные. Наибольшее количество языков мира представлено агглютинативным состоянием, но есть также и ряд переходных типов, из которых важнейшие – основоизолирующий и профлективный (агглютинативно-флективный). Следует также заметить, что все языковые состояния неразрывно связаны друг с другом: даже в изолирующих языках есть элементы флективности (языки ква), не говоря уже о том, как переплетаются агглютинация и флективность. Полисинтетизм и крайняя степень его проявления – инкорпорация – встречаются только в агглютинативных языках, поэтому особое выделение инкорпорирующих языков как языкового типа нецелесообразно; в настоящей работе ему отводится уровень подтипа агглютинативных языков.

Выделение типов в контенсивной классификации основано на принципе доминант и импликаций. Типы контенсивной классификации располагаются в порядке развития, и поэтому их удобно рассматривать в неразрывной связи с типами морфологической классификации, которая, как известно, на современном этапе своей разработки также является диахронической.

Тем самым стадиальная типологическая классификация позволяет рассматривать максимальное число языковых уровней: морфонология, морфемика, морфология, словообразование, синтаксис, элементы лексических и фонологических систем. Структурно-семантической доминантой (детерминантой) в этой классификации являются актантно-предикативные отношения во фразе.

Изоляция и основоизоляция соотносятся с нейтральным строем с более или менее отчетливо выраженными номинативной или эргативной интенциями. Языки этих двух типов обладают рядом характеризующих черт: в фонологии это наличие тональных систем в большинстве языков и фактическое отсутствие каких бы то ни было видов сандхи; в лексике – полисемантизм большого количества слов, обычная и тональная омонимия; кроме того, частотность редупликации, словосложения и конверсии как способов словообразования; наличие ряда слов, способных выступать в функции словообразовательных формантов; частотное использование слова “ребенок” как диминутивного форманта. В системе глаголов существует подкласс т. наз. качественных глаголов, замещающих прилагательные европейских языков (напр., кит. hao “быть хорошим”, “хороший”), тогда как собственно прилагательные как часть речи отсутствуют; множественное число имен образуется с помощью местоимения “они” или с помощью редупликации, иногда – с помощью особого форманта; категория вида функционирует вместо категории времени или наряду с ней; как правило, отрицательный формант выбирается в зависимости от формы глагола; связь слов в синтагме осуществляется преимущественно при помощи порядка слов, служебных слов и интонации; в атрибутивной синтагме употребление соответствующей частицы факультативно, что имеет своим следствием употребление личных местоимений в функции притяжательных (ср. кит. wo “я; мой”); паратаксис преобладает над гипотаксисом.

Многие характеристики этих типов сближают их с активным состоянием агглютинативных языков: отсутствие прилагательных и падежной системы (в большинстве случаев), категория вида и/или способа глагольного действия, противопоставление органической и неорганической принадлежности, противопоставление динамических и стативных глаголов (в основном парадигматически). В сочетании с такими чертами как зависимость типа спряжения от семантики глагола это давало основание выделять особый тип активных языков. Но, учитывая несоответствие критерия его выделения критерию выделения остальных языковых типов, целесообразно оставить эти языки на уровне подтипа номинативных или эргативных языков. В целом активное состояние – один из путей перехода от нейтрального основоизолирующего состояния к стандартному агглютинативному, номинативному или эргативному.

Языки с наличием эксплицитных классных систем в зависимости от степени развитости морфологии и доминантных синтаксических моделей относятся либо к нейтральным (осново)изолирующим, либо к агглютинативным. Классные же системы формируют ряд импликаций на разных уровнях языка, от отсутствия склонения до закрепленного порядка слов.

Агглютинативные языки неоднородны и имеют ряд подтипов (например, с использованием инкорпорации). Те контенсивные состояния, которые существуют в агглютинативной среде, также представлены разными подтипами. Так, в составе и эргативных, и номинативных языков выделяется классный и активный подтипы; в составе номинативных – т.наз. японско-корейский подтип. Все эти состояния объединяются рядом характеристик, общих для всех агглютинативных языков. В то же время между ними существуют и различия, которые сглаживаются по мере флективизации системы языка. Уже следующее состояние – профлективное – представлено только тремя основными разновидностями (эргативное, прономинативное и собственно номинативное). В пределах же флективных языков различаются только эргативное и номинативное состояния.

Все эти особенности дают основание выделять не менее десяти основных языковых типов. Имеет смысл перечислить их и указать, какие языки являются представителями каждого из типов.

Нейтральные изолирующие языки: китайские диалекты и дунганский, тайский, кадайские, мяо-яо, ряд аустроазиатских (например, вьетмыонгские), бане и остальные бенуэ-конголезские (кроме банту). Приближаются к основоизолирующим лоло-бирманские, мон-кхмерские, группы манде, гур, ква (гвинейские), часть языков майя-киче, вакашские и предположительно салишские. Нейтральные основоизолирующие: индонезийские, мальгашский, полинезийские и некоторые другие океанийские; тибетский, каренские, никобарские, кхаси, адамауа, кордофанские, некоторые группы папуасских языков (например, сев.-хальмахерские). Переходными к агглютинации являются часть западноатлантических (например, волоф) и сино-тибетских (манипурский).

Эргативные агглютинативные языки: баскский, шумерский, абхазо-адыгские и хуррито-урартские, хаттский (последние три с активными элементами), ряд папуасских и австралийских, южно-сулавесийские и тораджские, пано-такана, майя-киче и пенутианские; сиу и тупи-гуарани активного подтипа. Эргативные профлективные: часть дагестанских (например, аварский, лакский и даргинский). Эргативные флективные: нахские.

Прономинативные агглютинативные языки: невари, удинский, чукотско-камчатские и эскимосско-алеутские. Прономинативные профлективные: бурушаски и лазский (чанский).

Номинативные агглютинативные языки: ирокуа-каддо, на-дене, галф, эламский, реконструируемый праиндоевропейский, фула, с оговорками японский (активный подтип); банту, ряд западно-атлантических и койсанские (классный подтип); японский, корейский, филиппинские, нивхский, фула, с оговорками койсанские и микронезийские (японско-корейский подтип); аустроазиатские мунда, алтайские, из уральских – пермские, волжские и обско-угорские, сино-тибетский тангутский, хокальтекские, ритванские, кечумара, юто-ацтекские, австралийские группы танга и нгаярда семьи пама-нюнга, в Африке сахарские и нилотские, вероятно, и нубийский (стандартный подтип); с прочими особенностями – кетский и юкагирский. Номинативные профлективные: картвельские, дравидийские, часть афразийских, ряд уральских (венгерский, прибалтийско-финские и самодийские), отомангские. Номинативные флективные: часть индоевропейских (б. ч. славянских, балтийские, древнеиндоиранские, италийские, греческий, кельтские, албанский, немецкий и идиш, исландский и фарерский, анатолийские, тохарские), саамский (из уральских) и семитские (например, аккадский и сирийский).

Возможность регрессивного развития (в обратной последовательности типов) выражается в аналитизации и движении к нейтральному строю. По такому пути пошли профлективные ныне романские, голландский и некоторые другие германские, болгарский и македонский, иврит (все номинативные), агглютинативные армянские и новые индоиранские (номинативные и с чертами эргативности) и нейтральные изолирующие креольские, а также типологически сходные с ква языками датский, шведский, норвежский, английский и африкаанс.

Такой вид в общих чертах принимает стадиальная типологическая классификация языков при учете требований цельносистемности и совмещения подходов. Безусловно, в том виде, в котором классификация представлена в настоящей работе, она не свободна от недостатков и, может быть, некоторых противоречий. Тем не менее, она может являться основой для дальнейших исследований. Это может быть уточнение и развитие параметров классификации и характеристик отдельных языковых групп. Так, более детального освещения требуют пути развития номинативной структуры и особенности семантико-синтаксической структуры нейтральных языков, которые в настоящей работе получили только самое основное описание. Однако возможна работа и с примыкающими темами: типологическая реконструкция древних языковых состояний и исследования по ареалистике.

 

Литература

1. Теоретические работы

  1. Баранникова Л.И. Введение в языкознание. Саратов, 1973.
  2. Баранникова Л.И. Предложение как определяющий компонент языковой структуры (к проблеме…) // Предложение и слово: Доклады и сообщения… Саратов, 1999.
  3. Баранникова Л.И. Слово и предложение как единицы классификации языков // Предложение и слово: парадигматический, текстовый и коммуникативный анализ: Межвузовский сборник научных трудов. [Саратов], 2000.
  4. Восточное языкознание: Факультативность. М., 1982.
  5. Генетические, ареальные и типологические связи языков Азии. М., 1983.
  6. Кацнельсон С.Д. К генезису номинативного предложения. М.; Л., 1936.
  7. Кацнельсон С.Д. Общее и типологическое языкознание. Л., 1986.
  8. Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1978.
  9. Климов Г.А. Очерк общей теории эргативности. М., 1973.
  10. Климов Г.А. Принципы контенсивной типологии. М., 1983.
  11. Климов Г.А. Типологические исследования в СССР (20–40-е годы). М., 1981.
  12. Климов Г.А. Типология языков активного строя. М., 1977.
  13. Кузнецов П.С. Морфологическая классификация языков. [М.], 1954.
  14. Лингвистическая типология. М., 1985.
  15. Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
  16. Марр Н.Я. Избр. раб.: Т. 1: Этапы развития яфетической теории. Л., 1933.
  17. Марр Н.Я. Избр. раб.: Т. 4: Основные вопросы истории языка. Л., 1937.
  18. Мещанинов И.И. Глагол. Л., 1982.
  19. Мещанинов И.И. Новое учение о языке: Стадиальная типология. Л., 1936.
  20. Мещанинов И.И. Общее языкознание: К проблеме стадиальности в развитии слова и предложения. Л., 1940.
  21. Мещанинов И.И. Члены предложения и части речи. Л., 1978.
  22. Мещанинов И.И. Эргативная конструкция в языках различных типов. Л., 1967.
  23. Морфологическая типология и проблема классификации языков. М.; Л. 1965.
  24. Новое в зарубежной лингвистике: Вып. 11: Современные синтаксические теории в американской лингвистике. М., 1982.
  25. Новое в лингвистике: Вып. 3: Типология. М., 1963.
  26. Новое в лингвистике: Вып. 5: Языковые универсалии. М., 1970.
  27. Принципы описания языков мира. М., 1976.
  28. Реформатский А.А. Введение в языковедение. М., 1967.
  29. Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М., 1993.
  30. Сепир Э. Язык: Введение в изучение речи. М.; Л., 1934.
  31. Серебренников Б.А. Причины устойчивости агглютинативного строя и вопрос о морфологическом типе языка // Морфологическая типология и проблема классификации языков. М.; Л. 1965.
  32. Скорик П.Я. О соотношении агглютинации и инкорпорации // Морфологическая типология и проблема классификации языков. М.; Л. 1965.
  33. Солнцев В.М. Типологические свойства изолирующих языков (на примере китайского и вьетнамского языков). М., 1963.
  34. Солнцева Н.В. Проблемы типологии изолирующих языков. М., 1985.
  35. Теоретические основы классификации языков мира. М., 1980.
  36. Фортунатов Ф.Ф. Избранные труды: Т. 1. М., 1956.
  37. Части речи: Теория и типология. М. 1990.
  38. Эргативная конструкция предложения в языках различных типов. Л., 1967.
  39.  

     

    2. Описания конкретных языков

  40. Аксенова И.С., Топорова И.Н. Введение в бантуистику. М., 1990.
  41. Алисова Т.Б. и др. Введение в романскую филологию. М., 1987.
  42. Андронов М.С. Дравидийские языки. М., 1965.
  43. Андронов М.С. Язык брауи. М., 1971.
  44. Аракин В.Д. Мальгашский язык. М., 1963.
  45. Арсеньева М.Г. и др. Введение в германскую филологию. М., 1980.
  46. Вертоградова В.В. Пракриты. М., 1978.
  47. Верхоляк В.В., Каплан Т.Ю. Учебник корейского языка: Ч. I. Владивосток, 1997.
  48. Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы: Реконструкция…: В 2 т. Тбилиси, 1984.
  49. Головнин И.В. Грамматика современного японского языка. М., 1986.
  50. Горгониев Ю.А. Кхмерский язык. М., 1961.
  51. Дмитриев Н.К. Турецкий язык. М., 1960.
  52. Дудина Л.Н. Турецкий язык: Уч. пос. М.; Баку, 1993.
  53. Дульзон А.П. Кетский язык. Томск, 1968.
  54. Дымшиц З.М. Язык урду. М., 1962.
  55. Дьяконов И.М. Языки древней Передней Азии. М., 1967.
  56. Дьячков М.В. Креольские языки. М., 1987.
  57. Егорова Р.П. Язык синдхи. М., 1966.
  58. Еланская А.И. Коптский язык. М., 1964.
  59. Елизаренкова Т.Я. Грамматика ведийского языка. М., 1982.
  60. Ефимов В.А. Язык афганских хазара: якаулангский диалект. М., 1965.
  61. Задоенко Т.П., Хуан Шуин. Основы китайского языка: В 2 т. М., 1993.
  62. Зограф Г.А. Языки Индии, Пакистана, Цейлона и Непала. М., 1960.
  63. Иванов В.В. Топоров В.Н. Санскрит. М., 1960.
  64. Иванов В.В. Хеттский язык. М., 1963.
  65. Иллич-Свитыч В.М. Опыт сравнения ностратических языков: Введение… М., 1971.
  66. Калыгин В.П., Королев А.А. Введение в кельтскую филологию. М., 1989.
  67. Канева И.Т. Шумерский язык. М., 1996.
  68. Карданов Б.М., Бичоев А.Т. Русско-кабардино-черкесский словарь. М., 1955.
  69. Катенина Т.Е. Язык маратхи. М., 1963.
  70. Кельты и кельтские языки: [Сб. ст.]. М., 1974.
  71. Керт Г.М. Именная и глагольная основы в кильдинском диалекте саамского языка // Вопросы финно-угорского языкознания. М.; Л., 1962.
  72. Киэда М. Грамматика японского языка: В 2 т. М., 1958–1959.
  73. Климов Г.А., Алексеев М.Е. Типология кавказских языков. М., 1980.
  74. Климов Г.А., Эдельман Д.И. Язык бурушаски. М., 1970.
  75. Коваль А.И., Зубко Г.В. Язык фула. М., 1986.
  76. Кондрашов Н.А. Славянские языки. М., 1986.
  77. Королев Н.И. Неварский язык. М., 1985.
  78. Кочергина В.А. Учебник санскрита. М., 1998.
  79. Крупа В. Полинезийские языки. М., 1975.
  80. Крупа В. Язык маори. М., 1967.
  81. Липин Л.А. Аккадский язык. М., 1964.
  82. Мазур Ю.Н. Корейский язык. М., 1960.
  83. Мельников Г.П. Алтайская гипотеза с позиций системной лингвистики // Проблема общности алтайских языков. М., 1971.
  84. Меновщиков Г.А. Язык сиреникских эскимосов. М.; Л., 1964.
  85. Мирошенкова В.И., Федоров Н.А. Учебник латинского языка. М., 1994.
  86. Морев Л.Н. и др. Тайский язык. М., 1961.
  87. Никифорова Л.А. Язык волоф. М., 1981.
  88. Оранский И.М. Иранские языки. М., 1963.
  89. Отаина Г.А. Качественные глаголы в нивхском языке. М., 1978.
  90. Павленко А.П. Сунданский язык. М., 1965.
  91. Пахалина Г.Н. Памирские языки. М., 1969.
  92. Пашов П. и др. Болгарский язык: Учебник для иностранцев. София, 1989.
  93. Петровский Н.С. Египетский язык: Введение… [Л.], 1958.
  94. Поляков О.Е. Русско-мокшанский разговорник. Саранск, 1990.
  95. Порак Я. Чешский язык: Учебник. Praha, [1978].
  96. Проблема общности алтайских языков. М., 1971.
  97. Рамстедт Г. Грамматика корейского языка. М., 1951.
  98. Резник Р.В. и др. Грамматика английского языка. М.; Смоленск, 1994.
  99. Рерих Ю.Н. Тибетский язык. М., 1961.
  100. Руденко Б.Т. Грамматика грузинского языка. М.; Л., 1940.
  101. Русско-еврейский (идиш) словарь. М., 1989.
  102. Рытова М.Л. Практический курс новогреческого языка. М., 1987.
  103. Семереньи О. Введение в сравнительное языкознание. М., 1980.
  104. Сий Э. Курс венгерского языка. Будапешт, 1979.
  105. Сирк Ю.Х. Бугийский язык. М., 1975.
  106. Старинин В.П. Эфиопский язык. М., 1967.
  107. Степанов Ю.С. Индоевропейское предложение. М., 1989.
  108. Стыпула Р., Ковалева Г. Польско-русский словарь. М.; Варшава, 1980.
  109. Тенишев Э.Р. Саларский язык. М., 1963.
  110. Теселкин А.С. Древнеяванский язык (кави). М., 1963.
  111. Теселкин А.С., Алиева Н.Ф. Индонезийский язык. М., 1960.
  112. Токарская В.П. Язык малинке (мандинго). М., 1964.
  113. Толстая Н.И. Язык панджаби. М., 1960.
  114. Финско-русский словарь. М., 1955.
  115. Фролова В.А. Белуджский язык. М., 1960.
  116. Церетели К.Р. Сирийский язык. М., 1979.
  117. Чернышев В.А. Диалекты и литературный хинди. М., 1969.
  118. Шеворошкин В.В. Лидийский язык. М., 1967.
  119. Широков О.С. Введение в балканскую филологию. [М.], 1990.
  120. Шишмарев В. Очерки по истории языков Испании. М.; Л., 1941.
  121. Щеглов Ю.К. Очерк грамматики языка хауса. М., 1970.
  122. Эйнтрей Г.И. Албанский язык: Уч. пос. Л., 1982.
  123. Юшманов Н.В. Грамматика литературного арабского языка. М., 1985.
  124. Языки Азии и Африки: Вып. 1–5. М., 1976–1993.
  125. Языки народов СССР: В 5 т. М., 1966–1968.
  126. Языки Российской Федерации и соседних государств: Энц.: В 3 т. М., 1997. Т. I: А–И.
  127. Яковлева В.Н. Язык йоруба. М., 1963.
  128. Яхонтов С.Е. Древнекитайский язык. М., 1965.

Сайты в Internet

http://aikiru.com

http://homepages.tversu.ru/~susov/NonIndoeuropean.html

www.cogs.susx.ac.uk/users/larryt/basque.html

www.ehu.es/grammar/index.htm

www.humlang.newmail.ru

www.indians.org

www.srlsgu.hotmail.ru

www.travlang.com

www.wablenica.newmail.ru

 © Erlang, 2003–2017