euskara exotica

л и н г в и с т и к а

статьи по лингвистике,
ссылки на самые интересные сайты,
посвящённые языкознанию и языкам мира

поиск
Содержание

Лингвистика
Контенсивная...
Структуры...
Реконструкция...
Типология...
Переводчику

Основы контенсивной типологии

Кирилл Панфилов

С первой половины ХХ века типологи обращают внимание не только на общую структуру языка, но и уделяют внимание разным языковым уровням. Показательными работами в этом отношении являлись труды Сепира и Гринберга, о которых речь уже шла. Однако и эти работы в первую очередь оперируют уже изученным материалом, а именно — морфологической структурой языков мира. Но именно с этого времени в научный обиход вводятся понятия, которые позволяют рассматривать языковой материал с иных, непривычных, точек зрения.

В целом новые тенденции в развитии лингвистической типологии можно назвать поворотом в сторону контенсивной, то есть содержательно ориентированной типологии.

В частности, одной из первых ласточек в этом отношении стала типология понятийной доминации австралийского лингвиста А. Кейпелла. Для классификации языков мира он предлагает чисто семантическое обоснование — есть языки с семантической и, следовательно, формальной доминацией объекта (где и преобладает именная морфология) и с доминацией события (добавлим: а также процесса и состояния; в них преобладает глагольная морфология). Но в таком противопоставлении нет никакого объяснения, почему именно та или иная морфология преобладает, то есть разделение базируется на довольно произвольном критерии; кроме того, классификация получается очень неравномерной: очевидно, что языков с более развитой глагольной морфологией несоизмеримо намного больше, чем языков с доминацией именной морфологии. Классификация А. Кейпелла, хоть и явилась оригинальной и новаторской разработкой, тем не менее, популярности не получила, хотя и послужила некоторым толчком для развития содержательно ориентированной типологии.

Большой интерес вызывает типологическая классификация польского ученого Тадеуша Милевского. В центре внимания его типологической концепции — синтаксические отношения подлежащего к интранзитивному глаголу-сказуемому, субъекта действия к транзитивному глаголу-сказуемому, объекта действия к транзитивному глаголу-сказуемому и определения к определяемому. В разных языках используются разные синтаксические средства для оформления этих отношений, однако, как подметил Милевский, обычно язык ограничивается не более чем тремя различными средствами (лингвист условно обозначает их как a, b, c). Если принять эти правила, то в языках мира оказывается шесть основных типов совмещения четырех основных упомянутых синтаксических отношений:

  1 2 3 4 5 6
Подлежащее — сказуемое a a a a a a
Субъект действия — сказуемое a b a b a b
Объект действия — сказуемое b a b a b a
Определение — определяемое c c b b a a

Нетрудно догадаться, что первый тип представлен номинативными языками, второй — эргативными, а там, где атрибутивные (определительные) отношения оформляются подобно предикативной синтагме, речь идет о языках с неразвитой системой прилагательных (это в первую очередь синтаксические соответствия изолирующим и основоизолирующим языкам морфологической типологической классификации).

Подобные исследования (ориентированные на разные уровни языковой структуры, в том числе ориентированные на содержательный аспект анализа) появились в работах советских языковедов.

В частности, определенной вехой на пути развития контенсивной типологии явились работы И.И. Мещанинова, который, помимо занятий эламским, урартским, хеттским, картвельскими и семитскими языками, лингвист большое внимание уделял вопросам лингвистической типологии. В частности, достаточно большой пласт его работ посвящен стадиальной типологии (под влиянием идей Н.Я Марра); в них ученый предлагает типологическую классификацию, основанную в первую очередь на синтаксических доминантах, а именно — на синтаксическом строе предложения. В общих чертах классификация включала 4 языковых типа — аморфный, посессивный, эргативный и номинативный. Заметно, что в качестве начальной точки языкового развития предлагается тип, для которого трудно определить семантико-синтаксическую доминанту, — тип, заимствованный из морфологической классификации. Позже его идеи преобразовалась в идею выявления основных типов синтаксического строя языков мира без какой-либо связи со стадиями.

Заметным новшеством, которое предлагал в своих работах именно И.И. Мещанинов, было понимание структур языков (эргативной или номинативной) как целостных синтаксических схем, а не только грамматических форм. Ему принадлежит реинтерпретация понятийно-терминологического аппарата, касающегося эргативной системы: он отрицает существование в эргативных языках именительного падежа, проводя четкое разграничение между эргативным и номинативным строями на разных языковых уровнях. Подходом, который позволил Мещанинову провести реинтерпретацию, стал функциональный подход, то есть выявление функций различных компонентов эргативной или номинативной системы языка в контексте других компонентов.

В полной мере контенсивной, то есть ориентированной в первую очередь на содержательные аспекты структуры языка, стала типологическая классификация Георгия Андреевича Климова (основная работа: Климов Г.А. Принципы контенсивной типологии. — М.: «Наука», 1983).

Г.А. Климов — лингвист, в числе работ которого не только труды по лингвистической типологии, но и описания языков Кавказа (и не только), словари, исследования по языкам американских индейцев, единственное на русском языке описание языка бурушаски (совместно с Д.И. Эдельман). Владение материалом огромного количества разноструктурных языков позволило ему делать глубокие теоретические выводы, которые в конечном итоге сложились в концепцию контенсивной типологии языков.

В основе контенсивной типологии языков в ее классификационном аспекте лежало разделение языков на типы по синтаксическому принципу, проводившееся еще в середине XIX века, когда были подмечены особенности таких языков, как эргативный баскский. Однако в интерпретации Г.А. Климова структурная доминанта такой классификации находилась не на синтаксическом уровне, а в области семантики, что послужило причиной некоторых особенностей климовской типологии, о которых речь еще пойдет далее.

Любая контенсивная типология в первую очередь, как следует из ее названия, обращена в сторону содержательных аспектов. Климов же постулирует в качестве одной из особенностей своей концепции прямую связь между содержательными и формальными аспектами изучения структуры языка. На практике это означает, что имеется некоторый набор семантических доминант (увязанных с синтаксическими особенностями данного языка), который определяет функционирование нескольких разноуровневых структурных характеристик, в том числе морфологических, что и является формальным компонентам. Более того, возможно найти некоторые импликации (зависимые характеристики) и на других уровнях, в частности, на уровне фонологической синтагматики, но это скорее исключение. Тем не менее, принципиальная возможность увязать несколько уровней в пределах одной типологической концепции является одним из типичных признаков контенсивной классификации Г.А. Климова; такой признак называется цельносистемностью. Подробнее о реализации требования цельносистемности мы поговорим после изложения концепции Климова.

В середине ХХ века при описании типологических концепций разработкам контенсивной типологии если и уделялось какое-то внимание, то скорее негативного порядка: они в принципе не признавались типологическими исследованиями, что можно было объяснить только разительным отличием от принятых формальных типологических схем описания структуры языка. Г.А. Климов долгое время наталкивался на неприятие своих концепций в среде коллег, и до сих пор его типологическая классификация, хотя и получила признание, не является общепринятой.

Тем не менее, она заслуживает самого пристального внимания в силу разработанности методологического аппарата и цельности концепции, а также в силу описательной силы такой классификации.

С этим связано рассуждение Г.А. Климова о противопоставлении понятий типа языка и типа в языке.

Главное требование цельносистемной типологии — охват максимального количества языковых уровней. Именно в этом случае типологическое описание претендует на объективность и имеет практическую ценность. Известно, что языки (в силу сложности языка как системы, то есть набора взаимосвязанных элементов и отношений между этими элементами) можно классифицировать по большому количеству критериев. Так, традиционная морфологическая классификация в качестве критерия выделения языкового типа, если обобщать разные концепции, предлагает относительное количество аффиксальных морфем в языке, степень спаянности этих морфем в слове и количество выражаемых значений в составе морфемы и слова, а также тип морфологических отношений между словами в синтагме и фразе. Этого достаточно, чтобы выделить от 2 или 3 типов (в классификации Шлегелей) до 6 (изолирующие, основоизолирующие, агглютинативные, агглютинативно-флективные, фузионные и инкорпорирующие языки) и более (классификация Ф.Н. Финка насчитывает 8 типов). Если взять в качестве основного критерия другой, более произвольный, то количество типов получится еще более непредсказуемым. Так, если разделить языки по принципу наличия артикля, то получится от двух до N типов, где N — максимальное теоретическое количество типов артикля в языках (обычно от 1 до 3, реже больше). Можно классифицировать языки по различным фонологическим признакам, например, по принципу наличия или отсутствия лабиализованных гласных (в этом случае будет 2 типа). В любом случае, как несложно догадаться, ценность такого типа классификаций очень мала и ограничивается частными задачами, тогда как классификация, имеющая в качестве критериев выделения типов более фундаментальные принципы, способна давать более целостное представление о характеризуемом языке хотя бы в силу того, что доминантные черты определяют ряд зависимых.

Итак, тип в языке (наш пример с артиклем и пример Климова с лабиализованными гласными) способен давать лишь частичную информацию, а потому, по мнению лингвиста, относится не к собственно типологическим методам, а скорее к характерологическим, тогда как фундаментальное понятие типа языка охватывает целый набор взаимосвязанных характеристик. Кроме того, при использовании контенсивной классификации определение языка оказывается в большинстве случаев однозначным, тогда как при использовании «фрагментарных» типологических концепций язык можно охарактеризовать сразу несколькими не связанными друг с другом классификациями, зачастую одноуровневыми (так, к языку возможно применить сразу несколько фонологических характеристик).

Типология, ориентированная на тип языка, в целом является по своей структуре более детерминированной, то есть лишенной той произвольности, которая свойственна типологическим (или, по Климову, характерологическим) разработкам, которые ориентированы на свободно выбранные критерии. Причем детерминированным является всё, от выбора доминанты до импликаций (характеристик, функционирование которых определяется главенствующими чертами).

Языковой тип, определяемый Климовым как системная совокупность определенных структурных признаков языка, в его концепции составляет аналогию понятию праязыковой модели, то есть языковой тип не призван строго соответствовать конкретным, реально существующим языкам. Он является скорее архетипом, неким теоретическим обобщением, в котором суммируются те признаки, которые могут быть (но не обязательно должны быть) в данном языке. Конкретно же взятый язык является проявлением данного типа и не обязан содержать все те черты, которые постулируются в качестве возможных в данном типе. С таким пониманием связано неприятие Климовым понятия смешанного типа: если какой-либо язык возможно охарактеризовать просто как сущность, характеризуемую двумя или более типами, то внутри самой классификации понятие смешанного (или переходного) типа просто не требуется; достаточно лишь распределить характеристики известных языков по некоторому набору типов так, чтобы такой набор получился исчерпывающим, и применять характеристики одного или более типов к анализируемому языку.

Как и морфологическую типологическую классификацию (особенно в первых своих вариантах), контенсивную характеризует принцип историзма. Иными словами, языковые типы в классификации располагаются так, что каждый предшествующий тип обладает объяснительной силой для последующих типов, тогда как явления «левостоящих» типов классификации нельзя объяснить явлениями «правостоящих».

В качестве доминантной характеристики Климов выбрал достаточно неожиданный параметр, а именно — принцип организации лексики. Лексика из языковых уровней — явление, пожалуй, наиболее неупорядоченное, в первую очередь за счет количества единиц. Тем не менее, оказалось, вполне можно найти принципы, которые являются характерными для определенного класса языков, и в первую очередь эти принципы касаются семантической систематизации лексики. Зависимыми же характеристиками, по Климову, являются свойства на синтаксическом, морфологическом и отчасти фонологическом (точнее, морфонологическом) уровнях.

Понятие доминант и импликаций несколько пересекается с понятиями кодирующих и контролирующих свойств, которые также применяются при характеристике языковых типов. Среди кодирующих свойств выделяются общие, которые фактически совпадают с Климовским пониманием доминант, и частные, которые являются характеристиками различных разрядов слов на других языковых уровнях. Контролирующие же свойства в основном выявляются трансформационными тестами, в результате которых тестируемый компонент фразы оказывается в разных синтаксических позициях; таким образом проверяется принадлежность языка к тому или иному типу по синтаксическим кодирующим свойствам. Однако до сих пор достаточно последовательная методика таких трансформационных тестов не разработана, и Климов не заостряет внимания на этом аспекте.

В контенсивной типологической классификации Климова 5 языковых типов: нейтральный, классный, активный, эргативный и номинативный. Все они выделены по семантическому принципу, а именно — по особенностям внутренней организации именной и глагольной лексики, находящей внешнее выражение на других уровнях.

Рассмотрение языковых типов этой классификации целесообразно начать с конца, то есть с номинативного и эргативного типов, для того чтобы понять разницу между традиционным и Климовским пониманиями этих терминов.

Дело в том, что за номинативным и эргативным закрепилось преимущественно синтаксическое значение. Эргативные языки (большинство кавказских, баскский, бурушаски, шумерский и некоторые другие) в традиционном понимании обладают специфической структурой предложения, где главным членом оказывается то подлежащее, то дополнение в понимании носителя номинативного языка. На деле же главный член эргативного предложения, или абсолютив, — это актант, который обозначает некоторого участника события, на которого направлено основное действие. Если же в ситуации участвует также референт, который, собственно, и производит это действие, он оформляется как второстепенный член, особым эргативным падежом (при наличии системы склонения). В качестве примеров (примеры наши) можно привести баскские фразы: Ni hil da «Я умираю» (ni — «я» в абсолютном падеже, da — вспомогательный глагол, hil — «умирать; убивать»), Emakumeak ni hil nau «Женщина меня убивает» (emakume — «женщина», —a — определенный артикль, —k — эргатив), Nik emakumea hil dut «Я женщину убиваю» (nau, dut — разные формы вспомогательного глагола). В первом случае подлежащее с точки зрения носителя русского языка выражено именем в абсолютной форме, во втором и в третьем (когда фраза становится двухактантной и появляется реальный производитель действия) — в эргативной форме. Таким образом, абсолютивное имя является главным членом предложения в абсолютной и эргативной конструкции и означает референта, подвергающегося действию или несущему состояние. Соответственно, разные парадигмы спряжения для согласования с абсолютивом и эргативом имеет глагол-сказуемое.

Номинативные же языки (большинство индоевропейских, семитских, уральских и алтайских) по-иному распределяют роли актантов в предложениях. В разноструктурных с точки зрения носителя эргативного языка русских предложениях «Я умираю» и «Я убиваю злополучного утенка» субъект действия и носитель состояния выражены абсолютно одинаково: именительным падежом (лат. Nominativus, откуда и название конструкции), тогда как объект действия выражен отличным образом — винительным падежом (лат. Accusativus, откуда второе название — аккузативная конструкция).

Г.А. Климов не отменяет в своей терминологии этих значений терминов «номинативный» и «эргативный», но придает им расширенное толкование, отводя синтаксические и морфологические составляющие понятий на второй план. На первый же план выходят семантические составляющие, как и в характеристиках остальных языковых типов.

В качестве семантической доминанты номинативного типа языков Климов постулирует отсутствие содержательно обусловленной именной классификации и распределение глаголов на транзитивные (переходные) и интранзитивные (непереходные). Далее мы подробно рассмотрим, каким образом эта характеристика имплицирует остальные черты, типичные для номинативного строя. В эргативных же языках, в которых иное распределение имен актантов до сравнительно недавнего времени связывали именно с противопоставлением транзитивных и интранзитивных глаголов, на деле имплицитно проводится противопоставление так называемых агентивных и фактитивных глаголов, семантика которых лишь отчасти соответствует сходным классам номинативных языков. Агентивными глаголами в российской лингвистической традиции именуются переходные глаголы с семантикой направленности на объект и преобразования его («ломать», «сушить», «рыть», «сеять», «срывать» и т. п.), тогда как фактитивные включают в себя глаголы состояния или не направленного на объект действия («идти», «спать», «расти», «говорить») и глаголы действия, направленного на объект, но воздействующего на него поверхностно или вообще условно («любить», «целовать», «бить», «тянуть», «ждать», «просить», «догонять», «звать»). В качестве альтернативы некоторые лингвисты используют термины «глаголы непреобразующего действия» и «глаголы преобразующего действия» (фактитивные и агентивные глаголы соответственно). Именная же лексика, как правило, в эргативных языках не подвержена содержательной классификации, как и в номинативных, но в эргативных языках именные классы всё же встречаются, и чаще, чем в номинативных (где она скорее является исключением). Однако в обоих типах такая именная классификация не является определяющей для иных языковых уровней.

В активных языках, типе, предшествующем на шкале типов эргативному, именная классификация является имплицитной, но всё же накладывает свое влияние на всю языковую систему. В имени противопоставлены классы одушевленный (или активный) и неодушевленный (инактивный). Доминация активного начала является характерной именно для этого типа языков, в некоторых своих признаках приближающихся к эргативным.

Отличная ситуация наблюдается в типе языков, названных Г.А. Климовым классным. В нем система содержательных именных классов не только является максимально развитой, но и более конкретной: имена подразделяются не просто на классы одушевленных и неодушевленных, но также и на более дробные таксономические единицы, учитывающие конкретные внешние признаки или типичные характеристики, к примеру, классы парных предметов, мелких животных и т. п.

Наконец, выделение в качестве отдельного типа нейтральных языков вызывало сомнения у самого автора классификации: по его словам, «...нейтральная система постулирована в значительной мере условно на основании негативного критерия несовпадения ее характеристик со структурными чертами остальных языковых типов». Иными словами, Климов фактически не предлагает типичных характеристик этого типа, за исключением того положения, что ввиду фактически полной отсутствия морфологической системы в нейтральных языках лексика должна обладать большой степенью конкретности (что, кстати, не соответствует действительности, ср. полисемантизм в малинке гр. манде: da «наливать, плавить, растворять, становиться, превращаться, преследовать, гнать, предавать, подрывать доверие»). Естественно, что семантической доминанты для типа, выделенного по «остаточному» принципу, постулировать нельзя.

Итак, повторим, что все доминанты языковых типов, предложенные Г.А. Климовым, располагаются в области семантики, что влечет за собой некоторую разнородность в самом наборе доминант. Климов говорит о детерминированности доминант, но скорее нужно говорить о наиболее типичных и значимых характеристиках языков каждого данного типа. В свою очередь, эти характеристики определяют функционирование прочих языковых черт. Также лингвист говорит о том, что в иных классификациях языки могут быть охарактеризованы с точек зрения сразу нескольких языковых типов, утверждая обратное в отношении разработанной им контенсивной классификации. Тем не менее, классные языки, например, с синтаксической точки зрения могут быть охарактеризованы как номинативные; в некоторых номинативных языках есть признаки активного строя; ряд же номинативных языков (изолирующих с точки зрения морфологической классификации) настолько сильно напоминают по структуре нейтральные языки, что отнесение их к номинативному типу вызывает недоумение.

Приведем основные структурные характеристики всех пяти языковых типов, выделенных Климовым, вслед за ним расположив их в виде таблицы. Нейтральный тип в таблицу не включен:

Классификация

Опишем характеристики языковых типов этой классификации подробнее.

В отношении нейтральный языков Климов писал, что их структурные характеристики не укладываются в рамки каких-либо других языковых типов. Единственным типичным признаком, да и то скорее формального, чем содержательного характера, можно считать отсутствие морфологии и близость к изолирующим языкам. В качестве гипотетических представителей данного строя Климов приводит языки групп манде (малинке, мандинго и другие) и ква (или гвинейские — йоруба, акан, тви, эве, фанти и другие).

Языки классного строя обладают намного более определенными характеристиками. Доминанта — семантическое разбиение именной лексики на классы (откуда и название типа) — предопределяет функционирование в морфологии системы классного согласования, при этом классные показатели теоретически могут функционировать в системе имени в качестве эксплицитных формантов, а могут проявляться в качестве согласовательных формантов, например, в системе глагола или в определительных словах (прилагательные или их функциональные аналоги, числительные и т. п.). Практически же в языках банту, которые Климов приводит в качестве примера, наблюдается и то и другое. Нужно заметить, что выбор в качестве образца именно этой группы языков крайне неудачен: во-первых, сам Климов указывает на то, что банту иллюстрируют позднеклассное состояние (а не стандартное), а во-вторых, в данном случае контенсивная классификация вступает в противоречие с формальной: языки классного состояния морфологически оказываются более развитыми, чем языки следующей стадии (согласно диахронической оценке типов самим Климовым) — активной, что вряд ли возможно.

Итак, на уровне лексики для языков классного строя характерна организация именной и глагольной лексики с помощью содержательно обусловленных классов (отражающей классификацию предметов реального мира), благодаря чему и в морфологии, во-первых, четко проводится разделение имен на классы с помощью классных показателей, а во-вторых, существует согласовательная система, основанная на той же системе классов. Глагольное спряжение, в частности, в языках банту включает классно-числовые аффиксы, среди которых классы одушевленных существ (первый и второй) сопряжены с лично-согласовательной системой, ср. префиксы в суахили (в скобках — объектные):

1 класс 1 л. ni-
2 л. u- (ku-)
3 л. a- (m-)
2 класс 1 л. tu-
2 л. m- (wa-)
3 л. wa-
3 класс
4 класс
5 класс

18 класс
u-
i-
li-

mu-

Относительно же специфики классных языков на синтаксическом уровне вопрос остается открытым.

Более разработанной считается теория активного языкового состояния, представленного так называемыми активными языками (индейские языки групп на-дене, тупи-гуарани, сиу и другие, с остаточными элементами активного состояния — например, староэламский язык).

На уровне лексики существует четкое разграничение имен на два класса и фактически аналогичное распределение на два разряда глагольных лексем. В именной системе лексемы подразделяются на классы активных (соотносимых с понятием одушевленности) — люди, животные и растения — и инактивных (неодушевленных) субстантивов — все остальные денотаты. Глаголы же подразделяются на активные, или глаголы действия («рождаться», «умирать», «расти», «есть», «пить», «резать», «ломать», «бежать», «собирать», «идти», «петь» и др.), и стативные, передающие качества, свойства и состояния («лежать», «висеть», «цвести», «катиться», «звучать», «болеть», «быть длинным», «быть зеленым», «быть теплым»). Для глаголов также характерно такое свойство, как диффузность семантики. Так, одна лексема может одновременно передавать значения «умирать» и «убивать», другая — «гореть» и «жечь», третья «идти» и «нести» и так далее; это связано с тем, что переходность — непереходность не является релевантным признаком для этих языков, т. е. переходность — непереходность формально не выражается благодаря тому, что и семантически не значима.

Соответствия такой классификации находятся в синтаксической системе активных языков. Наличие в предложении глагола-сказуемого с активной семантикой предполагает присутствие в предложении в качестве главного актанта имя активного класса, тогда как стативный глагол-сказуемое предполагает подлежащее, выраженное именем инактивного класса. В целом же для предложения характерны две конструкции: активная и инактивная, выбор употребления которых определяется семантикой употребляемых в предложении глаголов и имен.

В качестве особенности синтаксиса языков активного строя также стоит упомянуть так называемую аффективную конструкцию предложения, организуемую специфической по своему составу лексической группой глаголов непроизвольного действия и состояния.

Наконец, еще одна существенная особенность синтаксиса активных языков — противопоставление так называемых ближайшего и дальнейшего дополнений. Первое из них (соотносящееся с прямым дополнением в номинативных языках) возможно только при активных по семантике глаголах, второе (по всей видимости, выражающее более широкий спектр значений) также и при стативных.

На уровне же морфологии последовательно проводится разграничение активного и стативного рядов лично-числового спряжения глаголов. Изредка также встречается оппозиция активного и инактивного падежей имени и/или местоимения.

Стоит отметить еще три особенности морфологии активных языков: категории версии, способа глагольного действия и органической/неорганической принадлежности. Версия — это диатеза незалогового характера, которая указывает на распространение действия за пределы сферы интересов носителя этого действия (центробежная версия) или на концентрацию результатов действия в пределах сферы интересов его носителя (нецентробежная, или центростремительная версия). Категория глагольного вида, некоторым образом соотносящаяся с похожей категорией предикатов нейтральных и классных языков, является одной из основных глагольных категорий при отсутствии грамматической категории времени. Наконец, категория органической (неотчуждаемой) и неорганической (отчуждаемой) принадлежности выражается в употреблении различных притяжательных аффиксов (или иных морфем) при имени в зависимости от его класса: аффиксы органической принадлежности оформляют имена, обозначающие части тела, термины родства и иные неотчуждаемые сущности, тогда как неорганической — предметы и т. п.

В качестве примеров употребления элементов активного строя можно привести слова-фразы из языка дакота (гр. сиу): wa-t’i «я живу», ma-s’i’ca «я плохой», ma-ya-k’te «меня ты убиваешь». Во всех трёх случаях встречается упоминание актанта 1 лица единственного числа, но оформлено оно по-разному в зависимости от семантики употребления. В частности, префикс wa— (для 1 лица единственного числа), так же как и ya— (для 2 лица единственного числа) соотносятся с активной семантикой и обозначают актантов, совершающих активные действия, тогда как префикс ma— (для 1 лица единственного числа) соотносится с инактивной парадигмой и обозначает актанта — носителя состояния (в том числе актанта, подвергающего действию другого актанта). Фактические актанты, выраженные существительными (точнее, именами) или местоимениями, могут и не употребляться.

Морфологическая система языков эргативного строя, как правило, более развита, что обусловлено более высокой степенью абстракции семантических принципов, которые наблюдаются в построении эргативной системы.

Лексический уровень эргативной языковой системы характеризуется неклассифицируемой именной подсистемой и классифицируемой глагольной. В именах в разных эргативных языках периодически встречается немотивированна с точки зрения синхронии именная классификация, но она, во-первых, является скорее пережиточной, разрушающейся, а во-вторых, хоть и находит согласование в других частях речи, не является семантически обусловленной именно для эргативных языков.

Глагольная же система разбита на два ярко противопоставленных класса: глаголов преобразующего и непреобразующего действия, иначе агентивные и фактитивные глаголы. Такая классификация является значимой для общей языковой системы, поскольку определяет общую конструкцию предложения и употребление актантов в тех или иных формах.

Исторически такое противопоставление глагольных классов в эргативных языках называли противопоставлением транзитивных (переходных) и интранзитивных (непереходных) глаголов. Однако некоторое время спустя стало очевидно, что такая классификация неадекватно отражает реальное положение дел: см. об этом выше. В области языковой семантики это одно из наиболее существенных отличий эргативных языков от номинативных. Кроме того, в эргативных языках выделяются классы т. наз. лабильных (или диффузных) глаголов, которые ситуационно могут употребляться и как агентивные, и как фактитивные (ср. баск. hil «умирать; убивать»), аффективных глаголов (или глаголов непроизвольно действия и состояния), а иногда также и посессивных. На деле же ситуация оказывается намного более сложной в силу того, что в разных эргативных языках разные глагольные лексемы толкуются по-разному (в чем можно усматривать движение в сторону номинативного состояния либо, напротив, рудименты активного состояния).

Лабильные глаголы хорошо иллюстрируют специфику эргативных языков в том смысле, что показывают взаимоотношение ролей актантов, совершенно отличное от аналогичного взаимоотношения в номинативных языках: аварск. Vacas istakan bekana «Брат (+ эрг. п.) стакан разбил» и Istakan bekana «Стакан разбился». На этом примере хорошо видно, что со структурной точки зрения тот член предложения, который в этой фразе соответствует русскому (то есть номинативному) подлежащему, в аварском языке (как и в большинстве других эргативных) является скорее не главным, а второстепенным. Таким образом, оказывается, что с точки зрения носителя эргативного языка центральной является группа «предикат плюс актант, с которым происходит нечто, выражаемое предикатом», тогда как актант, указывающий на того (на то), кто (или что) производит это действие, является факультативным и зачастую даже не находит выражения в предикате.

В силу таких особенностей структуры Г.А. Климов считает возможным на синтаксическом уровне выделять противопоставляемые эргативную и абсолютную конструкции, из которых первая обусловлена наличием во фразе агентивного глагола-сказуемого, а вторая — фактитивного. Лингвист не говорит о том, что член предложения, выраженный эргативной формой имени или местоимения, с трудом можно признать подлежащим, что дает ему основание также оставить в инвентаре членов эргативного предложения также дополнения (Г.А. Климов противопоставляет прямое и косвенное дополнения, хотя и оговаривается, что набор их функций отличен от соответствующих понятий в номинативных языках).

При наличии глагольного спряжения в нем четко разграничиваются эргативный и абсолютный ряды лично-глагольных аффиксов. При этом иногда согласование глагола-сказуемого проводится только с именем в абсолютном падеже, тогда как согласование с помощью эргативного ряда проводится далеко не всех языках. Многоактантное согласование есть, например, в баскском языке: Ni-k gizona da-kusa-t «Я человека вижу» (-k — окончание эргативного падежа, da— — префикс абсолютной серии 3 л. ед. числа глагола, —t — суффикс эргативной серии 1 л. ед. числа глаголов) и Ni na-bil «Я иду» (na— —префикс абсолютной серии 1 л. ед. числа глагола). При наличии именного склонения (то есть позиционных падежей) проводится различие абсолютного падежа (который Климов иногда называет именительным, оговариваясь, что последний отличен по функциям от именительного падежа номинативных языков) и эргативного.

Наконец, высшей степени семантической абстракции достигает доминанта номинативного языкового строя, как правило, определяемая как субъектно-объектные отношения. На лексическом уровне это отражается как отсутствие содержательно обусловленной именной классификации и различение в сфере глагольных лексем двух основных классов: транзитивных и интранзитивных глаголов. По сравнению с активным и эргативным типами языковых структур такие принципы лексической организации являются действительно наиболее абстрактными. Так, если в активных языках наблюдается противопоставление активного и инактивного начал, которое находит отражение на самых разных уровнях языковой системы, а в эргативных — противопоставление преобразующего (агентивного) и непреобразующего (фактитивного) начал, которое находит отражение уже не во всех сферах (в сфере именной классификации это противопоставление фактически не отражается, а если и отражается, то только в диахроническом аспекте), то в номинативных языках именная лексика вообще не классифицируется, а в глагольной нет ни намека на конкретные отношения между референтами, а есть просто перераспределение отношений по принципу, близкому категории направленности действия, но далеко ему не идентичному. В самом деле, в примере «Сергей слушает Наташу» грамматическим объектом является Наташа, тогда как фактически объектом направления действия является Сергей. Тем не менее, такая конструкция грамматически идентична конструкциям вида «Сергей рисует Наташу» (где наблюдается действие, направленное уже в обратную сторону) и «Сергей убивает Наташу» (где действие не только активно, но и явно преобразующего характера). В эргативных языках в их стандартном виде первый и второй примеры должны представлять абсолютную конструкцию, тогда как третий — эргативную, а в активных языках сгруппированы как представители активной конструкции будут второй и третий пример, тогда как первый семантически может относиться как к активному действию активного актанта, так и к состоянию, которое передается стативной конструкцией.

Итак, в отношении организации именной лексики эргативная и номинативная системы максимально близки (различие только в том, что классовые системы статистически чаще встречаются в эргативных языках, однако и там они не являются импликациями соответствующего строя, а имеют скорее диахроническую мотивацию). В отношении организации глагольной лексики эти две системы близки, но далеко не идентичны. В остальных же языковых подсистемах наблюдаются существеннейшие различия.

В частности, на синтаксическом уровне яркой особенностью номинативного строя является наличие единственной структуры предложения, которая не зависит даже от глагольной классификации, как это наблюдается в активных и эргативных языках. При этом номинативная конструкция обуславливает несколько особенностей. Во-первых, это необязательность прямого дополнения, а также тот факт, что при отсутствии прямого дополнения ядро конструкции никак не меняется. Встречающееся в некоторых номинативных языках согласование глагола-сказуемого не только с подлежащим, но и с разными видами дополнений (в основном с прямым) — например, в венгерском, — не является обязательным условием для функционирования номинативной конструкции предложения. Во-вторых, сама номинативная конструкция позволяет образовывать так называемую пассивную конструкцию предложения, при которой происходит перераспределение синтаксических ролей между семантическими актантами: реальный объект становится грамматическим субъектом, а выражение реального субъекта становится факультативным и закрепляется за косвенным объектом (косвенным дополнением): япон. Карэ ва оджисан ни содатэ-рарэ-та «Он воспитывался дядей» при Оджисан га карэ о содатэ-та «Его воспитывал дядя» (карэ «он», оджисан «дядя», содатэру «воспитывать», ва — показатель именительного тематического падежа, га — именительного рематического, о — винительного, ни — дательного в функции реального субъекта в пассивной конструкции; примеры наши). Однако не для всех номинативных языков характерна пассивная конструкция: в дравидийских языках она, например, отсутствует (как и, естественно, специальные глагольные формы для ее выражения). Другая синтаксическая импликация номинативного строя — дифференциация ролей прямого и непрямого дополнений. В отношении порядка слов номинативные языки демонстрируют большое разнообразие (в отличие от эргативных и активных). Наиболее типичные последовательности — SVO, SOV и VOS при явной доминации первого образца.

Наиболее многочисленны морфологические импликации номинативного строя. В первую очередь это особенности глагольного спряжения и именного склонения, в которых отражаются типичные черты номинативного языкового строя.

Глагольная система характеризуется в большинстве случаев единой системой аффиксов, которые являются согласовательным средством глагола-сказуемого с подлежащим (грамматическим субъектом). О случаях согласования с реальным объектом уже говорилось. В качестве примера Г.А. Климов приводит серию личных глагольных окончания из языка фарси:

Лицо Единств. число Множ. число
1 -am -i:m
2 -i: -i:d
3 -(ad) -and

Помимо этого, для глагольной системы характерна система залогов, не встречающаяся ни в одном из других типов. Функционировать система залогов (в частности, при противопоставлении активной и пассивной диатез) может только при семантическом противопоставлении субъектного и объектного начал, что и является специфической чертой номинативного строя.

В именной (и местоименной) системе наиболее существенным для рассматриваемого вопроса является противопоставление именительного и винительного падежей, которые наиболее ярко показывают субъектно-объектную ориентацию системы в целом. Генитив, или родительный падеж, в двух из своих функций является транспозицией именительного и винительного падежей («радость брата» из «брат радуется»), и в этих функциях также является характерным именно для номинативной системы (в прочих системах типичной является посессивная функция). Наконец, дательный и творительный (инструментальный) падежи в их функциях оформления актантов разного рода также являются специфическими характеристиками номинативного строя.

Г.А. Климов предложил совершенно целостную и принципиально новую по сравнению с морфологической типологией систему классификации языков. Крупным недостатком следует считать тот факт, что при заявлении контенсивной типологии как ориентированной на совмещение семантического и формального подходов все-таки заметно преобладает семантический подход — до такой степени, что о формальном аспекте в некоторых случаях просто забывается. Так, при постулации предложенной схемы в качестве диахронической классные языки банту оказываются формально более развитыми, чем активные, которые по контенсивной шкале являются языками более позднего развития. Ряд языков, характеризуемых Климовым в качестве эргативных и номинативных (в частности, некоторые китайско-тибетские), не только являются близкими к нейтральным (по морфологическому сходству и некоторым другим типичным чертам), но в них также отсутствуют многие признаки соответственно эргативного и номинативного типов, которые являются во многом определяющими, например, склонение и спряжение. Кроме всего прочего, требование цельносистемности соблюдено не до конца именно в силу игнорирования формальной стороны.

Тем не менее, значение такой разработки, которую предложил в ряде своих работ Г.А. Климов, трудно переоценить. Во-первых, показан новый, цельносистемный подход к типологическому изучению языков, при этом в качестве основного критерия выбран семантический аспект. Во-вторых, контенсивно-типологические исследования оказываются полезными для сравнительно-исторического изучения языков — ср. реинтерпретацию типологической системы индоевропейского праязыка, предложенную В.В. Ивановым и Т.В. Гамкрелидзе. В-третьих, коренное изменение сущности подхода к типологическому изучению языков открыло новые перспективы в развитии типологии в целом.

 © Erlang, 2003–2017