В год Жёлтой морской свинки...

Кирилл Панфилов


       1.
    
    — Пирожки, девочки, — кричала женщина без интонации.
    Я внимательно смотрел на неё и пытался понять, «девочки» — это предложение или обращение. И почему мальчики, к которым я не без некоторого основания причислял и себя, не имеют право на пирожки.
    К скамейке, где я сидел, подошёл сугубо интеллигентный старичок и спросил:
    — Отдыхаете?
    — Угу, — ответил я, — отдыхаю.
    — Ну, бог в помощь, бог в помощь, — произнёс старичок и аккуратно присел на краешек. Мне захотелось процитировать ему из «Чонкина», но я сдержался.
    Меж тем старичок продолжал:
    — Вот он опять, кот-то. Я ему рыбу даю, а он ест, ест, ест, ест и ещё просит. Я уже говорю ему: «Много тебе будет», а он говорит, что мало. А ночью всё-таки решил, что было много. А мне спать хочется, а не кота обхаживать.
    Я вежливо слушал, ничего не говоря, потому что, во-первых, начало он, скорее всего, рассказывал кому-то другому, а во-вторых, все коты одинаковы: у меня такой же. Но он замолчал и стал смотреть вдаль: вдали проходила стайка девушек послепляжного вида.
    Когда они скрылись за зданием кинотеатра, старичок махнул в ту сторону головой и гордо сказал:
    — Тоже ведь!
    Мне нечего было добавить, и я просто кивнул.
    Потом пришло время возвращаться на работу. Я напустил на себя вежливость, попрощался с разговорчивым старичком и вернулся в офис.
    На рабочем месте меня ждали компьютер, начатая пачка сигарет (я пятый раз порывался бросить курить) и начальник. Он дал мне задание: сделать несколько эскизов к интерфейсу новой системы. Я принялся за вёрстку. Через три с половиной часа было готово четыре условных варианта, я распечатал образцы и сидел за монитором, до одурения сравнивая и изыскивая огрехи. Мне всё не нравилось. И ещё сигареты мозолили глаза. Я с остервенением выкинул пачку в урну, чтобы не хотелось. Потом повертел головой: в офисе никого, кроме меня не было. Я достал пачку, расправил её, достал сигарету и стал дымить. Потом я понял, что просто хочу есть, окончательно выкинул сигареты за монитор, чтобы потом можно было найти, и спустился на первый этаж в буфет.
    В буфете я встретил давешнего старичка и сделал общепринятый жест головой: «Виделись, узнал».
    Старичок покупал себе три миндальных пирожных, которые оказались настолько сытными, что он не доел одно и с сожалением смотрел на оставшийся кусочек. Унести в клюве остатки обеда ему, очевидно, не позволяла гордость.
    В конце концов, с видимым усилием он оторвался от созерцания, встал и ушёл, твёрдо ступая и не оборачиваясь на соседний со мной столик, где сиротливо лежал оставленный им кусочек миндального пирожного.
    Я вернулся к себе на пятый этаж, но на сделанное даже смотреть не хотелось. Я твёрдо знал, что нужная идея придёт ко мне не раньше, чем послезавтра, поэтому эти два дня не стоило бы и пытаться. Но что-то делать хотелось, поэтому сегодняшний день я мог с полной уверенностью считать потерянным для дела, но не потерянным для совести. Она такая у меня, странная. Впрочем, вряд ли странная, потому что если взять консервный нож и вскрыть душевные тайники девятнадцати наугад выбранных людей, то окажется, что у двадцати из них всё точно как у меня. Совесть ест, пока не делаешь для неё вид, что что-то делаешь. Когда начинаешь изображать бурную деятельность или, по крайней мере, душевные порывы к этой деятельности, совесть и сопутствующие ей органы успокаиваются и даже начинают просить у окружающих похвалы за чуткость, вселенскую доброту и готовность помочь или что-то сделать в нужную минуту. Неважно, что на готовности всё и останавливается.
    Я собрался и уехал домой.
    
    
    2.
    
    Почти у дома я заметил огромный щит: «Пролёт закрыт». Дальше мне пришлось идти пешком. Хотя в небе летало полно маленьких самолётов, я решил чтить закон (хотя бы иногда), поэтому отпустил свой.
    …Нет, конечно, всякого можно было ожидать, но чтобы за сны? Я же не могу их контролировать! То есть теоретически могу, конечно. Работать до изнеможения, совсем порвать со своей личной жизнью, чтобы ложиться в два ночи и вставать в шесть, а оставшийся промежуток казался несколькими секундами, за которые и рассмотреть-то ничего не успеешь.
    Вчера мне домой пришла повестка на голубой бумаге. В девять часов пополудни я должен был явиться к следователю для выяснения обстоятельств своих собственных снов. А какие там могут быть обстоятельства? Ну, снилась девушка с шеей лебедя (что в длину, что по форме), я летал сидя над рельсами, заглядывая в окна многоэтажек, снились матерящиеся воробьи и пьяные бульдозеры, ну и… в конце концов, мои сны ведь только меня касаются?
    Оказывается, нет. Оказывается, горячо мною уважаемый Торбатовский совет подписал постановление о контроле над снами, из которого следовало, что сны я свободно могу смотреть не более трёх раз за ночь, и строго определённые по тематике. Список прилагался. Я, помнится, долго переводил глаза с бумаги на бодрое лицо следователя, пока не понял, что это серьёзно. Отделался на первый раз предупреждением. У следователя имя какое-то, как у писателя… или не как у писателя…
    Унылый трамвай медленно довёз меня до подъезда. Я вышел, двери со вздохом закрылись, и вагоны исчезли в темноте. Подъезд был совсем уж неуютный, чем больше сюда прихожу, тем хуже ему. Я поднялся на третий этаж, в кармане пискнул телефон, я прочитал сообщение: «Вы забыли проверить почту». Я спустился на этаж номер полтора и достал из ящика голубой конверт… В нём лежала абсолютно такая же повестка, но на завтрашнее число. Опять звонить на работу и предупреждать? Я вошёл в квартиру и, не ужиная, свалился спать.
    Проснулся я очень рано. Долго искал будильник, чтобы убедиться, что даже не заводил его вечером. Иногда сны бывают настолько реалистичными, что поутру хочется начать искать голубой конверт. Я записал этот сон.
    Кстати, этаж номер полтора… Я пошёл на кухню, включил чайник, покормил кота и отыскал замечательную бумажку, найденную мной в коробке из-под конфет. Бумажка гласила: «Упаковщица № 1.5». Я мог только догадываться, что делали с людьми на шоколадной фабрике…
    Телефон зазвонил, как трамвай, я поднял трубку, но там были лишь короткие гудки.
    — Один пропущенный звонок, — сказал я вслух. — Надо же…
    На днях я смотрел фильм ужасов, где героев убивали после пропущенных звонков на их телефонах. Больше всего мне не понравилось то, что самая симпатичная японка погибла ещё в начале фильма.
    Я вернулся на кухню.
    В это время кот напомнил о себе деликатным возгласом, свалившись с тумбочки, где я храню всё, что не помещается в других местах. По возгласу я понял, что он опять хочет есть.
    — Кот, — сказал я проникновенно, — люди приходят на кухню не только затем, чтобы давать тебе еду. Тебе вредно есть, кот. Ты, кот, уже ел вчера, причём шесть раз, я считал. Нет, кот, я не защитник прав животных, потому что ты и за утро умудрился поесть три раза. Сравнительно скоро тебе захочется побывать на улице, показать всю свою мужскую мощь, а ты, представь, не сможешь, потому что не пролезешь в дверной проём. И я не преувеличиваю, кот, — продолжал я, щедрой рукой выделив ему три кильки. Кот, урча и забывая дышать, проглотил их мгновенно.
    Телефон взорвался ещё раз.
    — Не дай аллах, — проворчал я, — если опять…
    В трубке опять были только короткие гудки.
    — Очень интересно, — заметил я.
    Надо в следующий раз, едва сняв трубку, наорать на звонящего. Тут на том конце подумают: «Так, клиент уже нервничает. Он уже дошёл до кондиции. Он уже вскакивает по ночам и что-то там жалобно восклицает»… Нет, лучше отключить телефон совсем. Что я и сделал.
    Тут же истошно засигналил сотовый.
    — Ты чего трубку бросаешь? — спросила Наташа.
    — Я? — удивился я и начал доказывать, что наоборот. В конце концов, выяснилось, что у меня неисправен домашний телефон. Я починил его обычным способом (разобрать, продуть и собрать) и вновь связался с Наташкой.
    — Ты представляешь, — сказала она, — какой проект сейчас в городской думе обсуждается? О запрещении снов… То есть не о запрещении, а об ограничении на просмотр.
    
    
    3.
    
    На следующий день я снова съездил на работу, сделал четыре никуда не годных варианта интерфейса, которые, однако, нравились мне чуть больше, встретил старичка, который рассказал мне зачем-то, как его кот носится по квартире и опрокидывает стопки ненужных бумаг с тумбочки, и вернулся домой пораньше. У меня из головы не выходил проект горсовета, который уже обсуждался во всех местных газетках. Местного телевидения у нас было два: одно официальное, которое подобные вещи не обсуждало, а оглашало, и молодое развлекательное, которому до таких проектов было, как мне до главного солиста группы «Ветви». На молодом развлекательном телевидении было всего три программы: «Про еду», «Про секс» и «Про женщин». Последние две различались очень мало. Говорили, что на этом канале скоро стартуют новые проекты — «Дурдом» и «Младший брат». Последнее я бы посмотрел с удовольствием. Я наслушался от моей хорошей подруги Лены историй о коварном и жестоком, а главное, безнаказанном её младшем брате, из-за которого она к своим 22 годам не может найти себе парня, секретные документы хранит не на домашнем, а на рабочем компьютере и отказывает себе в кусочке пирожного в угоду маленькому обжоре.
    Кстати, о пирожных. Вчера Наташка в конце разговора процитировала мне по какому-то поводу отрывок из «Мастера и Маргариты» про то, как старичок покупал миндальные пирожные… Это всё, конечно, мелочи, но меня почему-то стали смущать эти мелкие совпадения в последнее время. Рассказ старичка про его прожорливого кота — это, конечно, к делу не относится, потому что коты все одинаковые, с трудом убеждал я себя. Миндальные пирожные? Тоже совпадение? Ладно. А проект про ограничение на просмотр снов?
    Я зашёл в квартиру и замер.
    — Кот, — сказал я тихо. — Это ты сделал?
    Пачка ненужных бумаг, которую кот вчера опрокинул с тумбочки на пол и которую я не удосужился поднять на место, лежала на тумбочке. Я её точно не клал на место? Я включил свет. Природная внимательность подсказала мне ещё одно: пол был чисто вымыт. Этого уж точно не могло быть. Я быстро прошёлся по комнатам и даже выглянул на балкон. Всё было на месте, даже кот и компьютер, пугало только одно: ужасающий порядок везде.
    У меня было два комплекта ключей. Один, естественно, всё время при мне, а второй в коробке из-под колонок к компьютеру на верхней полке книжного шкафа.
    Коробка была на месте. Ключей не было.
    Я набрал номер Севы. Он должен подежурить тут, пока я куплю новый замок, или наоборот.
    Занято.
    Нет, я совершенно не против того, чтобы кто-то тут наводил порядок, даже наоборот. Но ключи… И вообще, что последует за этим?
    Опять занято. Я подождал минуты две, и только собрался снова набрать номер, как телефон по своему обыкновению взорвался пронзительным звонком. Я схватил трубку и гаркнул:
    — На связи! Да, слушаю. А, ты… Нет, не ей. И не Марине. Нет… Нет, не Маше я всё-таки звонил. И не Наташе так приветливо. О, и не Свете, со Светой я так приветливо только под наркозом смогу говорить. С чего ты взял, кстати, что приветливо? Потому что долго? А ты зна… Нет, не Лене. Лена — мой большой друг. То есть сама она маленькая, но друг большой. Нет, ростом, что тебе всё какие мысли лезут в голову. Погоди ты… Я тебе звонил. Да, тебе… Что?
    Сева, который никогда не звонил просто так, сообщил забавный факт. Вышла книга современного и, более того, местного писателя Маркса Твена. Что псевдоним — это никаких сомнений, конечно. Книга наполовину художественная, называется «Отныне и вовек», о чём — никто не знает, потому что её тут же раскупили, а кто раскупил — неясно. Завтра Сева, он же культурный обозреватель Севастьян Нижегородцев, идёт брать у писателя интервью. В общем, как говорит Сева, у него в кармане теперь миллион денег, старость на Гавайях и гарем из красоток цвета Сун Ли. Красоток, к сведению, он каждый раз предпочитал новых: в прошлый раз была Наоми Кэмпбелл. Маркс Твен, значит. Каким-то образом он встал в цепочку с миндальным старичком и кошачьими снами…
    Когда Сева перестал исторгать новости, я изложил свои проблемы, опасения и планы.
    — Ха! — сказал Сева. Я вспомнил кличку нашего университетского преподавателя математики — мистер Ха. Кажется, его фамилия была Нижегородский. Или Нижегородцев.
    Так вот.
    — Ха! — сказал Сева. — Конгениально, Киса. Ты добровольно отказываешься от бесплатной уборщицы и хочешь запереть свою скромную обитель?
    — Излагаю по пунктам, — сказал я.
    — Ну да, системность прежде всего, — заметил Сева.
    — Не перебивай. Излагаю. Во-первых, неясно, это уборщица или чистильщик. Ты знаешь, кто такие чистильщики? Хорошо, что знаешь. На второе — тебе бы понравилось, если бы у тебя украли ключи? И мне не нравится. Третий пункт… Эти самые мелкие совпадения. Я понимаю, что прямо они никак не соотносятся с вопросом о ключах, но я нутром чувствую…
    — Нутро — не показатель, — всё-таки перебил Сева, — чувствовать надо мозгами.
    — Ты никогда не чувствуешь нутром? — удивился я.
    — Чувствую, конечно, — признался Сева. — Ладно, убедил, жди с замком. Деньги готовь.
    — Ок, — сказал я, — жду-готовлю.
    Я положил трубку и задумчиво взглянул в окно. На замусоренном склоне напротив окна загорала на животе девушка. Я пригляделся и покачал головой. Никого там не лежало. Там имела место выцветшая на солнце проржавевшая узкая железка от какого-то автомобиля. Это нервы, подумал я.
    Я сел в кресло, ругнулся и вынул из-под себя книжку. Вечно оставляю тут.
    Потом я медленно встал с кресла. На книжке было написано: «Отныне и вовек. Сочинение Маркса Твена».
    
    
    4.
    
    «Случилось это в год Жёлтой морской свинки.
    Девятиклассник Тоша, будучи изгнан из класса, ходил по коридору родной школы, одухотворяемый собственным величием. Ему удалось победить Веру Васильевну в споре о предназначении геометрии. В итоге геометрия оказалась не нужна. Одиннадцатиклассница же Юля, хотя бы Тоша и привлекал её избалованный взор, по рангу не могла обращать на него внимания. Так они и слонялись по коридору, выгнанные с занятий за вольнодумство, якобы не обращая друг на друга внимания, пока не прозвенел звонок. Дело-то совсем не в этом было, и эти ребята никакого отношения к истории не имеют, не удалось им войти в неё…»
    Я отложил книжку, потому что в дверь позвонили. С тех пор, как мы с Севой установили новый замок, никаких странностей не происходило в принципе. Более того, всё шло так, как если бы я составил расписание.
    Кстати, раньше было так: составишь подробнейшее расписание, а потом оказывается, что оно ни к чёрту не годно, потому что случается масса других событий, которые очень влияют на ход истории, если, конечно, полагать меня в качестве исторической личности. Впрочем, этого делать никак нельзя: со мной обычно не происходит никаких историй. Да и какие истории могут произойти в нашем Шивой забытом городе? Разве что жители сами понапридумывают себе проблем, а потом сами их расхлёбывают.
    Вы знаете, чем вообще человек отличается от животного? Во-первых, тем, что он единственный из видов способен сам себе усложнять жизнь. Во-вторых, он способен заниматься любовью не для продолжения рода, а из чистого искусства, удовольствия ради. В-третьих, человек способен делать абстрактные заключения, не несущие реальной пользы. Наконец, в-четвёртых, он сам себя способен убедить в чём-то до такой степени, что в это поверят и окружающие.
    Исходя из этого, я почти причисляю своего кота к роду человеческому. Он никогда не добирается до конечной цели своих замысловатых путешествий прямо: только по заранее вычисленной траектории, которая ни разу не повторялась. Второе само по себе, и практически каждую ночь. Убеждать себя (и меня) в том, что он голоден, он научился мастерски. Заминка только с абстрактными умозаключениями.
    Так вот, я остановился на том, что в дверь позвонили. Выглянув в глазок и никого не увидев, я с неудовольствием поинтересовался, кто там, тщетно подождал ответа и пошёл читать дальше. В дверь позвонили снова. Тот же результат.
    На третий раз я не выдержал и распахнул дверь. На хитроумном приспособлении, которое у меня обозначало звонок, сидел воробей и долбил клювом кнопку. Раздавался мелодичный звон, ему нравилось. Я согнал проклятую птицу. Мне почему-то вспомнились матерящиеся воробьи из моих снов, которые я после тренингов (в нашей организации их устроили бесплатно) научился не видеть. Или, по крайней мере, скрывать.
    Раздался телефонный звонок, я захлопнул дверь и помчался в комнату.
    — Добрый вечер! — сказал я. Это был Сева.
    — Вот ты мне скажи, — минуя приветствие, начал он. — Да, я как ты, стану системно говорить. Вот смотри. На первое. Всё-таки: почему ты отказался от бесплатной помощи человека, который, скорее всего, тебе желает добра? Во-вторых. Почему я никак не могу попасть на встречу с этим Марксом Твеном, будь он неладен? Мне всё время говорят, что он то в прокуратуре, то в отделении милиции. Что это за человек такой? Может, он материалы собирает? Тогда почему его пускают, в смысле, с какой стати ему дают эти самые материалы? На третье вот: у меня сломался телевизор, и ты, пользуясь своей магической способностью чинить электроприборы, абсолютно не разбираясь в них, не можешь ли ты, да чего я спрашиваю, конечно, можешь, разве ты можешь отказать? нет, повторю я, не можешь, так вот, приходи чинить. Там, разобрал, собрал… Надеюсь, у меня достаточно системно и последовательно получилось?
    — О да. А на десерт что? — поинтересовался я.
    — На десерт? Какой дисерт? А, вот. Передачу «Про еду» наконец-то переименовали! Теперь она называется «Большая кухня»! А угадай, кто предложил название? Ну-ка, с третьего раза.
    — Ну, у меня три варианта, — сказал я. — Пушкин не подпадает, я отметаюсь с негодованием, остаёшься ты.
    — Вы выиграли! — завопил Сева. — Короче, жду без возражений. Благодарность приготовлю.
    — В каком размере? — осведомился я.
    — Обижаешь, — заметил Сева. — Девяносто-шестьдесят-девяносто. Тебе больше блондинки или брюнетки нравятся, я забыл?
    — Всё равно, лишь бы не фотомодели, — уточнил я.
    — Почему? — спросил огорошенный Сева.
    — Я их боюсь. Страшные они.
    — А. Ну да.
    В это время в квартире отключили свет. Делать было нечего. Собираясь, я вспомнил своего бывшего однокурсника Каренчика. Каренчик так любил свою девушку Свету, что сочинил два романа: «Вокруг Света» и «Без Света жизнь мне не мил».
    Я шёл к Севе и думал: «Сейчас всё будет до банальности просто: я приду, разворочу телевизор, ничего в нём не пойму, как обычно, закрою. Потом мы включим, и он заработает. Или нет: я откупорю ящик, а там внутри — ничего: ни механизмов, ни проводов, ни трубки… Совсем ничего».
    В стареньком телевизоре, который мне предстояло «чинить», было почему-то 99 шурупчиков. Я отвинчивал их один за другим, ворчал на хозяина, который тем временем лузгал сканворды, а потом начал вслух и с выражением читать гороскопы.
    — Вот ты кто? — говорил Сева, никогда ничего не помнящий.
    — Рак, сколько раз говорить.
    — Ага. Рак. А где тут рак? Рак… Должен быть рак… Был же рак… Нет тут рака. Как это нет рака? Не может быть такого, чтобы не было рака. Никогда так не было, чтобы никак не было… Где рак, люди? Рак где, я вас спрашиваю? Ась? — Сева прикладывал руку к уху, как глухой. — Не слышу. И не вижу. И ничего не помню. Есть ещё такая болезнь: склероз. Это из Упанишад, кажется. Или из Стругацких. Так вот, вернёмся к нашим… эээ… ракам. Ты рак, да? Слушай, тут, кажется, раков нет. Вообще! Кстати, в твоей книжке за что Юлю из класса выгнали? Не за чтение гороскопов в общественных местах?
    Всё произошло до банальности просто. Я развинтил телевизор, снял заднюю стенку и внимательно посмотрел на Севу:
    — Ты чего мне голову дуришь? Ты чего фигнёй занимаешься? Ты мне не просто блондинку с брюнеткой будешь должен, а новый ноутбук как минимум!
    — А чего? — невинно хлопая глазами, спросил Сева.
    Я молча показал ему ящик, в котором было абсолютно пусто: ни механизмов, ни проводов, ни трубки… Совсем ничего не было.
    
    
    5.
    
    Когда Сева сумел уверить меня, что всё это не было подстроено, и пустой телевизор — новость для него самого, мы стали обсуждать создавшееся положение. Поскольку положение было очень серьёзное, на кухне был организован военсовет. В качестве боеприпасов Сева откупорил бутылку пива, принёс снеди и сигарет. Он по инерции пытался острить, хохмить и бодриться, но это у него получалось с трудом. Особенно после того, как я ему процитировал сообщение, которое мне прислал на сотовый дизайнер Влад, с которым мы работаем в одну смену: «У меня паранойя? Я не помню, убирался я вчера или нет. Прихожу домой, а тут чисто!!».
    — Так вот, — продолжал я размышлять вслух, — я первым делом стал тебя подозревать. Как человека, который и в первый раз врезал мне замок. — Действительно, почему Сева всё время врезает мне замки? — Ну, когда у меня всё это началось с уборкой и моими совпадениями. Но как-то уж очень всё не вязалось. В первую очередь не вязалась уборка. Я мог бы предположить, что ты мог прийти ко мне, нахулиганить с пьяной рожи и уйти. — Пьяная рожа у Севы наблюдалась часто. — Но чтобы убираться? Это не твоё. Просто не соотносятся эти две вещи: Сева и уборка.
    Сева, попивая пиво, внимательно кивал.
    — У меня только одно уточнение, — сказал он. — Я не могу хулиганить с пьяной рожи. Я могу только дебоширить. И то, ты же меня знаешь: дебоширю я редко, солидно и со вкусом.
    Это я за Севой знал. Вкус его дебошей проявлялся в том, что в пьяном угаре он пытался угонять дорогие машины, не имея представления, как это делается, и охмурял подруг каких-то больших (во всех смыслах) бизнесменов. То есть думал, что охмурял, а потом долго объяснял большим бизнесменам, что совсем не то имел в виду. Он знал всё это за собой, а потому предпочитал всё-таки дебоширить дома, мирно и без претензий.
    — И вообще, — рассказывал Сева, — я человек не просто мирный. Во мне собраны лучшие качества главных борцов за мир. Ты знаешь, как я за мир борюсь? Я за мир убить могу, вот как. Я вообще добрый. Я в бухгалтеры сначала после университета знаешь, почему пошёл? Не знаешь… Потому что хотел дарить людям добро, материально выражавшееся в зарплате…
    — Слушай, — вспомнил я. — Я на работе этого старичка опять видел. Он опять принялся со мной разговаривать и сообщил, что у него кот сбежал. Я теперь опасаюсь, не сбежит ли кот у меня. Как-то он своего очень уж в деталях описал, очень уж похожим на моего…
    — Ты же сам говорил, что все коты одинаковы, — заметил Сева.
    — Говорил, говорил… Не всё так просто, как на самом деле.
    Звякнул сотовый. Звонила Наташа.
    — Смольный на проводе, — сказал я и стал слушать. Наташу достаточно просто слушать, говорить не требуется. Я внимательно слушал минут пять.
    Сева, заметив перемены на моём лице, быстренько налил мне ещё пива и, едва дождавшись окончания разговора, завопил:
    — Что, тоже убирались?
    — Хуже. — Я помолчал. — Постирали вещи и даже погладили их.
    Сева тоже помолчал. Потом открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и вылил туда остатки пива.
    — Через полчаса она придёт ко мне, — сказал я, — и расскажет всё подробно. Так что я собираюсь.
    Я встал и пошёл в комнату. Что-то было не так.
    — Это, — сказал Сева. — Извини, что беспокою мелочами, а зачем ты собрал телевизор обратно?
    Я посмотрел на него. Потом на телевизор. Подошёл и щёлкнул выключателем. Экран мигнул, и на нём появилось изображение. Какая-то Лена Никитина рассказывала о том, как сделать подарок на день рождения, не только ни потратив не копейки, но даже сделав так, чтобы тебе заплатили. Я смотрел на неё во все глаза, и мне хотелось громко закричать, попрыгать на месте, попутно что-нибудь разбив, потом ещё сломать что-то и после этого крепко уснуть. Мне всё это осточертело! Я ничего не понимал!
    И после этого я увидел раскрытую дверь на балкон. И спокойное и где-то даже улыбающееся лицо Севы. И отвёртку, которую, кажется, я убирал в шкаф. И прикинул, сколько времени мы убили на кухне.
    Затем я, наверное, наговорил Севе очень много неприятных вещей, которые в целом сводились к тому, что нельзя глупыми шутками доводить до такого состояния нервного человека вроде меня. Потом, наверное, я очень громко хлопнул дверью, потому что обнаружил себя уже на прохладной по вечернему времени улице, долгое время шёл на автопилоте в сторону работы, потом резко завернул и поплёлся домой. У самого дома я обнаружил на рукаве рубашки какой-то мусор, который я подцепил, скорее всего, когда занимался телевизором, мимолётом подумал, какая Сева свинья, что не сказал мне о мусоре, потом решил, что я ему и рта не дал раскрыть. Зря я, очевидно, так. Если здраво рассуждать, все мои подозрения насчёт розыгрышей рассыпаются в мелкую пыль. Кто мог забраться через открытый балкон на седьмой этаж, бесшумно найти отвёртку в Шкафу С Инструментами, где не то что чёрт — я бы ногу сломил, и потом быстро завинтить 99 шурупчиков, предварительно положив в корпус всё, что полагается? Наконец, тяжело поднявшись к себе на третий этаж, я зашёл в квартиру. В комнате сидела Наташа и листала Маркса Твена.
    — Привет ещё раз, — улыбнулась она мне. — Тебя долго не было, а я замёрзла во дворе. Ты знаешь, читаю я этого твоего Маркса Твена, впечатление — абсолютно так себе: пара удачных мест встречается, а так — суконный-суконный язык, как будто какой-то следователь писал. Ты курить так и не бросил?
    — Привет… Я у Севы был.
    — Я знаю, я же звонила тебе.
    — Ага. Слушай, а как ты вошла?


       Май — 18 июня 2005 года