Другие

Кирилл Панфилов


she's leaving home

она покидает дом
песня «Битлз»


иногда хочется просто уйти. одеть длинную рубашку — ту клетчатую, джинсы и кроссовки и сбежать ото всех подальше. куда-нибудь в лес. побродить по сухим листьям, сломать ветку и изображать из себя шотландскую какую-нибудь странницу
а может так и сделать
завтра. надо только встать пораньше
а спать совсем не хочется что ещё написать
час ночи уже! надо ложиться

Воздух такой, какой бывает только вечером — ещё очень светло, как днём, но раскалённое солнце уже прикоснулось к холмам на западе, и во всем мире, что вокруг, сразу повечерело, пыль на дорогах горячая, в лесу уже сумрачно, и тени от деревьев суровые какие-то, мрачные...
Запрокинув голову, она стояла в клетчатой рубашке, завязанной на животе узлом, в джинсах и кроссовках, с небольшим рюкзачком на плече, стояла и смотрела на это чудо — один раз такое в Польше видела, когда останавливались, кажется, в Рожнуве, но там маленький был, почти игрушечный, а здесь довольно большой, жилой — дом на дереве.
Недолго думая — что тут думать — она уцепилась за ветки и полезла на дерево. Это удалось ей с большим трудом, но, в общем, удалось, особенно если учесть, что она ещё в жизни не забиралась на деревья — куда там, когда вокруг постоянно всякие няньки, потом гувернантки, а теперь вот всё больше охранники.
Дом был довольно просторный, насколько можно судить снаружи, с крыльцом и терраской, крыша очень высокая, наверное, с чердаком. Оранжевые стёкла — закат. Весь дом помещался на развилке толстых веток огромного дерева, названия которого, к сожалению, она... да и не думала она о названии.
И внутри — никого. Вместо двери — звенящий дождик до пола, и если бы кто-нибудь был в доме, он обязательно выскочил бы ей навстречу, заросший чёрной бородой и с ружьём... Темно. Она нашарила в кармане зажигалку, щёлкнула, потом нашла на столике свечу и зажгла её.
Убранство комнаты довольно необычное. Столик, кровать, два плетёных кресла, в углу лестница на чердак, правда, люк на замке, в другом что-то, накрытое тканью — она приподнимает ткань — компьютер — обалдеть можно — что он здесь с ним делает? на полу дорогие ковры, она даже разулась перед входом, окна занавешивают тёмные портьеры, в углу около них — торшер. Но он почему-то не хочет включаться.

здесь я и переночую. а утром

Она ложится, не раздеваясь — как ноги устали за день — на убранную постель и мгновенно засыпает.

Ещё солнце не встало, воздух в раскрытые окна серый по-утреннему, а птицы уже вовсю поют. Они, наверное, и разбудили. Девушка сладко потягивается и опять котёнком сворачивается под лёгким покрывалом, там тепло, и не хочется выбираться наружу,
но тут до неё доходит, она протирает глаза, садится на постели, поёживаясь от прохлады, надевает свою ковбойскую рубашку и выходит на терраску, поджимая пальцы — доски холодные от росы, и во всём воздухе влажная прохлада. Никаких следов ни в доме, ни снаружи. Кто — раздел, укрыл, раздвинул занавески и открыл окна? Сама ночью? Извините, но...
Она достаёт сигареты и долго стоит у перил, поставив одну ногу на другую — так теплее — и медленно выпуская приятный дым.

может и у меня будут друзья
дорогие мои друзья которые может быть когда-нибудь у меня будут! вы наверно и представить себе не можете как это плохо для романтика иметь очень-очень много денег, в двадцать лет свою машину и несколько имений в разных странах, объездить весь мир и ничего уже больше не хотеть
я думала что со мной ничего необычного уже не сможет произойти
а вчера вот...

Она включает компьютер. Удивительно, но он работает — тем удивительно, что непонятно, как работает, потому что никуда не подключен. Экран большой, никогда такого не видела. По-английски — нет, по-латински надпись «Jucundum Iter» — «Приятного пути» — в детстве зачем-то учили латыни, вот пригодилась. А дальше —
чёрная, глубокая пустота. И вдруг яркой, ослепительной, пронзительной вспышкой — звезда. Букеты, расцветающие снопы вспышек, бледно-бирюзовая планета, и ещё по бокам — гроздья, ожерелья звёзд, и всё это сначало медленно, а потом быстрее — стремительно удаляется, оставляя за собой едва уловимые следы, белые гаснущие полосы — и музыка, очень тихая, когда она началась и откуда идёт — неизвестно — и вдруг непонятная, щемящая тоска, которая бывает при слове «навсегда», только когда это касается тебя самой...
Она случайно коснулась пальцами клавиатуры, и перед ней на экране появилась совсем другая картинка.
Белое заснеженное поле. Скрипят шаги, глухо воет ветер, и быстро падает хлопьями снег. Ощущение настолько реальное, что она встала, не отрывая взгляда от экрана, надела джинсы и снова забралась на кресло, поджав под себя ноги.
Вдалеке, за белым, неясно виднелось что-то очень большое и тоже белое. Тот, кто снимал, шёл очень плавно, так что камера не подпрыгивала, шёл очень долго, пока снегопад не стал стихать. Наконец, стало видно, что это большое — громадный снеговик, три гигантских снежных кома, один на другом, и на верхнем — два чёрных нарисованных глаза. А на нижнем что-то темнеет. Ближе, ближе... Вход.
И тут изображение пропадает, и вместо него — надпись большими красивыми буквами: «Карина, если Вам здесь нравится, оставайтесь ещё».
Карина медленно встала с кресла и выключила компьютер.
Если вам здесь нравится...
Она снова вышла на террасу. Доски сухие и тёплые. Солнечно...
Как будто кто-то наблюдает. А сам не показывается. если вам здесь нравится...
Ну, по идее, они должны быть где-то поблизости, или оставить следы где-нибудь недалеко, потому что, если бы они были далеко, они бы не знали, что она тут, и... так далее.
Карина тщательно зашнуровывает кроссовки, поприличнее застёгивает рубашку и заправляет её в джинсы, кидает на плечо рюкзачок и выходит на крыльцо. А спускаться по дереву, оказывается, сложнее, чем забираться. Она поднялась на ноги, потирая локоть, и остановилась в растерянности — куда дальше. самое разумное, конечно, по тропинке. Комон.

И никого.
То есть не то чтобы совсем никого: две женщины, худая и толстая, грибы собирают или что-то там ещё, собака с грустными глазами — такими грустными, что Карина отдала ей последний кусок булочки, — и ещё один, до того грязный, что подойти страшно, почему-то в очках. Вряд ли кто-нибудь из четверых умел пользоваться компьютером.
А лес — он же большой, его же не обойдёшь за чвс-два или там три-четыре, и глубоко забираться страшно все-таки. Так что она вернулась к дереву с домиком.
А там уже кто-то есть. Горит свет, торшер в углу — такое освещение, и она уже думает, заходить ли; заходить, думает она, забираясь по веткам, которые опасно хрустят под ногами, и вот она уже на терраске, стучится в закрытую дверь — дверь откуда-то появилась — из-за которой звучит тихая музыка. Free as a bird — Свободен как птица, Леннон.
— Войдите, — раздаётся голос, — входите, Карина.
Карина, уже почти не удивляясь, заходит, звеня занавеской-дождиком. Ей встаёт навстречу
высокий
с длинными волосами
с бородой
в очках
круглых, как у него
и как у того грязного в лесу
в той самой рубашке и джинсовой куртке.
— Здравствуйте, — говорит она, — how d' you do?
— Здравствуйте, — отвечает он, — я по-русски как-то лучше. Это ничего, что я похож. На самом деле я Феликс.
— А я Карина. Хотя это вы откуда-то знаете.
— Да, знаю.
— А вот откуда, мне интересно?
— Я зарубежные новости иногда смотрю. Там...
— Понятно, — перебила она, — я помню. А вот ещё... Как бы это сказать...
— У меня друзья есть, подруги. Моя девушка вас переодела, не я, — сказал он, — она больше удивилась, когда увидела вас у меня.
Карина даже и не подумала смутиться.
— Сами виноваты: дом на дереве...
— Конечно, — ответил он, — дом на дереве.
— Ладно, — произнесла Карина, со вздохом посмотрев на часы, — поздно уже...
— Вам здесь не понравилось? — спросил Феликс, — а то оставайтесь, здесь ещё одна комната есть.
— То есть? Чердак, что ли?
— Да нет, зачем.
Феликс кивнул на зеркало. Вчера его, по-моему, не было; точно, не было.
— Вон там, — сказал он, — пойдёмте.
И он прошёл сквозь зеркало.
Карина покачала головой, когда блестящая занавеска перестала колыхаться, и вошла вслед за ним. Интересно живут люди, подумала она. В другой комнате за звукооператорским пультом сидела девушка в наушниках. Феликс тронул её за плечо. Она отточенным движением убрала с головы наушники и повернулась на кресле.
— Юль, это Карина, — сказал Феликс, — это Юля. Очень приятно.
Юля церемонно пожала руку Карины. Та улыбнулась. Хозяйка протянула ей наушники:
— Хочешь послушать? Только что записала.
Из вежливости — конечно. Немного большие они какие-то у вас. Зато звук... Здорово... Никогда такого не слышала. Обалдеть можно...

словами не передашь. то же самое как описывать словами вкус вина
хозяин — я уж было подумала что Леннон
и музыка
если Юля сама всё это творит

Карина стояла на террасе и задумчиво курила.
Хозяин в кресле попыхивал трубкой. Отважная Юля сидела на перилах, свесив ноги наружу.
— А зачем на дереве? — спросила Карина.
— Скоро увидишь, — откликнулась Юля.
Она действительно скоро увидела.
Мокрая спина, чешуйчатая, тянется между корнями внизу, поблёскивая в свете луны, и рядом — месиво змей, вместе ползут они куда-то, и никак не кончатся, и она зачарованно смотрит вниз, на вспыхивающие и тут же потухающие язычки пламени, снопы искр, и кто-то поперёк пополз и тут же исчез в тысячах пастей, кусты со стоном пригибаются на их пути, и нескончаемый влажный шорох...

Утром был такой туман, что в окно ничего не видно. А разбудило её жужжание, а не птицы. Как электробритва.
Она, нежась в постели и ещё не до конца проснувшись, гадала, действительно это бритва или что-нибудь ещё, а потом долго одевалась — раз проснулась, надо вроде бы вставать.
За завтраком Феликс появился в традиционном облике другого человека, с подстриженными волосами и бородкой, кроткими глазами — потому что без очков, наверное, в просторной светлой одежде, составляя резкий контраст одеянию своей девушки, которая была в тёмно-синем полуспортивном костюме, подтянутая, с плейером и закрученными в узел волосами. Она, похоже, не совсем выспалась и разговаривала немного сухо.
— Сегодня идём? — спросила она у Феликса.
— Идём, конечно. Восьмой день, пора.
— Сейчас?
— Конечно, что тянуть. Позавтракаем...
Помолчав, Юля спросила Карину:
— Пойдёшь с нами?
— Да. А куда?
Юля объяснила. Что всё расскажет потом, потому что лучше увидеть своими глазами.
Потом был приятный сюрприз. Дом стоял на земле, и спускаться не пришлось. Они ещё не скоро появятся, сказали ей.
— Как? — спросил Феликс.
— Не очень, — честно призналась Карина. — Довольно неприятно. Немного тошнит даже.
Пол опускается под ногами, хотя знаешь, что он стоит на месте, но из-за ощущений ноги становятся мягкими, колени подгибаются, а тело вытягивается до потолка и становится плоским. Уши закладывает от сгустившегося воздуха, голова тяжёлая, и на ноги давит, но надо обязательно стоять. Во рту скапливается слюна, и боишься сглотнуть её, чтобы не разорвало горло. Пальцы тяжёлые и толстые, толще ног, пытаешься сжать кулаки, поднять руки, но они не слушаются, а потом резко отпускает, и руки взлетают к потолку. И всё обмякло. Гул в ушах медленно смолкает. Карина смотрит — у всех одинаково. Она растирает пальцами опухшие, как ей кажется, веки и щёки, Юля только потянулась и стоит, ждёт остальных, Феликс долго трещить костями, а толстяк Иво шлёпает затёкшими губами, и все смеются, глядя на него.
Вышли из камеры в лес, а самой камеры уже почти не видно — поблёскивает слегка, как паутина, между деревьев, и всё через неё видно — кроме того, что внутри; шли долго по лесу к обрыву, наставили аппаратуры, правда, компактно, и начали смотреть. Запряжённые тройки, и на повозках хорошо и тепло одетые в высоченных шапках люди, и по реке длинная лодка, а в ней несколько бородатых и довольно молодых в драных... армяках, как это называется правильно? — и штанах, с ружьями старинными и палками, двое гребут; а тут что-то и правда холодно, легко я... кто-то сзади накинул на плечи куртку, Карина оборачивается — это Иво, который всё больше на неё глазеет, чем на мониторы.
— Семнадцатый, вторая половина где-то, я думаю, — говорит Феликс. Юля кивает, что-то настраивает и сообщает, что начинает запись и просьба не мешать.
И хилая деревушка почти на самом берегу, где два из семи жилых домов уже ни на что не годны были, а в них всё же кто-то копошился; и на самой дороге кото-то били; и женщина в чём-то грязном цветастом шла с огромным тюком за плечами, согнувшись, а рядом перебирал едва одетый для такой поры мальчишка лет четырёх......
— Всё, — чуть осипшим голосом сказала Юля, — хватит, — она откашлялась и встала с травы. Колени её были мокрыми и зелёными. Феликс покачал головой и начал собирать приборы.
Обратно шли уже затемно. Совсем почти растаявший шар камеры, вполне осязаемый вход, и снова пришлось пережить отвратительные ощущения, когда весь воздух комком скапливается в груди и в горле; Иво советует запрокинуть голову и прикрыть глаза, и это действительно помогает, дышать становится легче, но всё время кажется, что вот-вот упадёшь на спину, потому что ноги совсем уже не держат.
Дома тоже был вечер, Иво шёл впереди, а Феликс замыкал.
Слишком необычно всё это, чтобы случиться на самом деле. Почти нереально. Совсем нереально, если вдуматься. И кто они такие — Феликс, Юля его, Иво, все эти ребята со станции — Ксюша, Араик, Матвей, Юра, Элани, Бенджамен... Гении-изобретатели? Иногда они больше похожи на пришельцев с планеты, не внешностью, конечно — но этого же не может быть?
Когда вернусь, попробую описать это. Хотя бы рассказ написать. Если буду вообще писать когда-нибудь, то про такие вот вещи... Фантастика, фантазия — а по-другому никто и не воспримет.
И вот напишу я всё это, ну, прочитают, скажут: «интересно, молодец, здорово», а на самом деле будет это обычная фантастика. Обычная — ужасное слово. Знаете, что для писателя самое страшное? Равнодушие. Как и для любого человека.
И уснула как убитая.

Наступил ещё один день.

Он наступил сразу, как только Карина проснулась. Солнце стояло высоко. Утра уже не было. Ничего не было — ни стола, ни лесенки на чердак, ни компьютера. Нет дождика в дверях. И зеркала-занавски. Дверь чуть приоткрыта, и в щель серебрит и мелькает пятнышками солнца на воде. И чуть-чуть покачивает.

Она спускает ноги с кровати и, не одеваясь, идёт к двери. Первый раз она слышит, как доски скрипят — ковров нет. Медленно, скрипуче открывает дверь — в конце резко, чтобы прекратить скрип, — и солнце на воде кругом — одна вода и солнце. И ни конца нет воде ни края, ни берегов, и нет беспокойства, только умиротворение, ощущение покоя и готовности к чему-то. Доски уже прогретые; душисто пахет свежепаспиленным деревом, и курить не хочется. Карина пробует ногой воду. Тёплая. Она ныряет.

четыре дня меня не было
теперь не знаю как рассказать. кто они такие были...
а что-то рассказывать всё равно придётся
и записки мне никакой не оставили
ничего не сказали
только показывали
и ещё куда дом делся потом непонятно

сказка кончилась
надо как-то жить дальше


25 марта и 8-11 апреля 2001